Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

Опираясь на поздние мемуары Симоны Вейль, которая, по словам Таубес, была «единственным религиозным мыслителем своего времени, признававшим существование лагерей серьезным вызовом для религии» [209], она исследует вопрос, что для будущей теологии и философии означала утрата стройного морального мировоззрения, произошедшая в Освенциме и Хиросиме. Была ли вообще возможна религиозная и – тесно связанная с ней – метафизическая основа морали после опыта концентрационных лагерей? И если да, то на каком фундаменте, опыте, учении?

Метафизические предпосылки. После бесед с подругой-религиоведкой многое из того, что преподавалось и обсуждалось Сонтаг на философском семинаре в духе аналитического подъема, теперь казалось ей трагическим подтверждением того самого диагноза вытеснения, который Таубес и Вейль навязали всему полю послевоенной мысли: вместо того чтобы взглянуть в лицо метафизической бездне, люди отворачивались от нее – как методически, так и тематически. Вместо того чтобы вновь обратиться к большим вопросам, они сосредоточились на искусстве тонких мельчайших различений. Вместо поиска связи моральной философии с теологией в ответах мирового пожара, они обратились к естественным наукам и эмпирической психологии. Вместо стремления к новым проясняющим концепциям для обозначения неизвестных до сих пор эксцессов, они ограничивались исследованием так называемой обыденной речи. Академическое философствование в аналитическом стиле как методически ориентированная форма отрицания настоящего, которая, стремясь к научности, подавляла свой собственный акт вытеснения.

Когда Сьюзен Таубес представила диссертацию в конце 1956 года – в ее родной Венгрии, всего через три года после смерти Сталина, народное восстание жестоко подавлялось советскими танками, – Сонтаг наконец выбрала тему для диссертации. Поначалу она рассматривала строго формальный вариант «Нормативное и дескриптивное(?)» [210], но вскоре, в том числе под влиянием научного руководителя Таубес, Тиллиха, остановилась на гораздо более самоуверенном «The Metaphysical Presuppositions of Ethics»[211] [212].

Выбранная тема удачно отражает тенденцию к рассмотрению вопросов моральных основ, которая начала распространяться в англо-американских кругах в середине 1950-х годов. Особенно в Гарварде и Оксфорде [213].

Подобно тому как в области теоретической философии всё больше размываются якобы фиксированные границы, так и в области практической философии давние догмы подвергаются пересмотру. Что, например, выразил человек, который провозгласил безусловную значимость такой нормы, как «Не убивай невинных!»? Было ли это всего лишь эмоциональным выпадом? Или глубоким моральным убеждением, определяющим его собственный образ жизни? Или, может быть, универсальной истиной, истоки и значимость которой выходят за рамки отдельных языковых сообществ, языковых привычек и даже самого языка?

Как будто все коллективно решили нарушить обет молчания, соблюдавшийся более десяти лет. Склонность к этим сомнениям началась по обе стороны Атлантики с обсуждения примеров, связанных с ключевыми моральными и правовыми проблемами Второй мировой войны. В конце концов, не нужно было читать роман Джорджа Оруэлла «1984», написанный в 1948 году, чтобы представить себе мир – будь то в недавнем прошлом или в ближайшем будущем, – в котором антиутопический Newspeak[214] стал единственной оставшейся формой обыденного языка.

Как выглядели бы «морально-философские исследования» в лингвистико-аналитическом стиле в таком новом обществе? Кого они могли бы освободить? На какие нормативные источники, помимо тоталитарно установленных, полностью унифицированных способов речи и судебной практики, можно ссылаться? И разве всего десять лет назад человечество едва не избежало именно такой антиутопии? Говоря яснее: как философствование, которое больше не стремится преследовать или признавать какую-либо иную цель, кроме прояснения уже устоявшихся способов высказывания, предпочтения и суждения, сможет противостоять травме глобального триумфа тоталитаризма, которого удалось избежать лишь чудом?

Нюрнберг в Гарварде.

Особую надежду – и тревогу – вселяет в Сонтаг в этом контексте семинар философа Герберта Лайонела Адольфуса Харта, приехавшего в Гарвард из Оксфорда на исследовательский семинар в 1956/1957 году. Во время войны Харт работал с Гилбертом Райлом в британской секретной службе МИ-5, сначала в подразделениях, занимающихся разоблачением вражеских шпионов, а затем вместе с Аланом Тьюрингом над проектами по дешифровке в Блетчли-парке. Профессор философии права в Оксфорде с 1953 года, он приехал в Гарвард как приглашенный профессор осенью 1956 года для работы над книгой, которая будет опубликована в 1961 году под названием «The Concept of Law» («Концепция права», 2011 – год публикации в Германии). Как следует из названия, попытки Харта прояснить понятие «право» методологически прочно укоренились в Оксфорде.

Будучи так называемым правовым позитивистом, Харт стремится продемонстрировать, что сфера права может быть правильно понята, а ее действительность обоснована только в том случае, если она рассматривается как полностью независимая от сферы моральных или этических норм.

По мнению Харта, не существует такого понятия, как право, нелегитимное в силу высших (или еще более глубоких) причин, так же как и не существует противоправного действия, соответствующего применяемым законам. Эта позиция не лишена контринтуитивных последствий. Особенно для теоретика права, который, как и Харт, когда-то выступал на Нюрнбергском процессе в качестве заместителя прокурора британской стороны [215]: на каком основании и от чьего имени юридический позитивист должен ретроспективно наказывать бывших нацистов за их злодеяния, если они искренне утверждали, что действовали просто в соответствии с приказами фюрера и, следовательно, в рамках действующего законодательства?

Именно вокруг этого вопроса, основанного на исследовательской работе Харта, должна была развернуться влиятельная дискуссия между Хартом и местным юристом-теоретиком Роном Л. Фуллером в Harvard Law Review в 1958 году[216]. И именно эти вопросы Сьюзен Сонтаг задала Харту после одного из его семинаров весной 1957 года. Как показывает ее дневник, это был поворотный момент:

Вспоминаю разговор с Гербертом Хартом прошлой весной в Кембридже [Массачусетс] (мы стояли перед книжным магазином Шёнхофа на Массачусетс-авеню после его лекции) о Нюрнбергском процессе, который он прервал словами: «Я и сам не слишком гожусь на роль судьи». Это прозвучало нелепо, непристойно! [217]

В глазах Сонтаг Харт воплощал собой вопрос, не тождественно ли стремление к разъяснительному описанию уже устоявшихся языковых игр в практической философии – стремлению к чистому нигилизму. И тем самым он был частью послевоенного общекультурного дрейфа, отвергающего всякую мысль о справедливости нормы, чьи действительность и источник находятся за пределами чисто человеческой воли и действий, как запутанный и архаичный пережиток давно ушедшей эпохи.

Хотя Сонтаг, возможно, и не осознавала этого в то время, даже в Оксфорде – месте ее запланированной исследовательской стажировки – ощущалось заметное сопротивление господствовавшим там слишком узким и скудным философским подходам к моральной философии. Это было особенно заметно среди молодых женщин-философов.

Трумэн в Оксфорде.

Не кто иной, как Элизабет Энском, в серии широко известных статей 1956 и весны 1957 [218] года развернула фундаментальную критику всей так называемой Оксфордской моральной философии последних тридцати лет. Поводом для решительной атаки Энском послужило запланированное присуждение ее университетом почетной докторской степени бывшему президенту США Гарри Трумэну. Вступив