Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

При ближайшем рассмотрении оба talking cures[235], из Вены покорившие весь мир, скорее подходят для того, чтобы легитимировать сложившийся статус-кво. И причем независимо от того, как это языковое и социальное состояние фактически проявлялось. Обе теории были нормативно бессильны – и неизлечимы – в своей ориентации на имманентный идеал «нормального». Им обеим не хватало критико-просветительской остроты, которую Сонтаг искала в своей запланированной диссертации о метафизических предпосылках этики. И всё это – с потенциально разрушительными последствиями как для затронутых субъектов, так и для академических дисциплин и обществ.

Что Фрейд мог предложить людям, которые ощущали себя всего лишь собственными призраками, – безнадежно застрявшими в общепринятой призрачной нормальности? Из дневника Сонтаг:

Как сделать из своей грусти нечто большее, чем просто скорбную литанию чувству? Как чувствовать себя? Как гореть? Как сделать свою муку метафизической? [236]

Регрессивно.

Вместо того чтобы заниматься радикальными вопросами, Фрейд поощряет ту самую тенденцию, которую Сонтаг ненавидит больше всего: бесконечную, самовлюбленную, подпитывающую нормальность болтовню. Такие разговоры не приводят к преобразующим последствиям, по крайней мере в социальном плане. В этом, в свою очередь, и заключалась горькая ирония, раскрывающая истинный культурный секрет успеха этой формы терапии в США.

Реальные семейные обстоятельства, в которых создавалось произведение, не раз появляются в тексте, словно в хичкоковском фильме. Вот как описывается эпизод из жизни Фрейда, когда его, несмотря на все усилия, сочли недостойным университетской исследовательской карьеры: «Никто не остается в университете на девять лет, если не собирается оставаться там до конца» [237]. До горечи точное описание академического тупика, в котором тогда оказался Рифф. Как и следовало ожидать, то же самое будет относиться и к Сонтаг.

Голос Сонтаг особенно слышен в формате «one-liner»[238]. Прежде всего в тех словах, которые связаны с «особым отношением Фрейда к женщинам». Например: «Целесообразность и намерение сами по себе мужественны; всякое направление – это эрекция. <…> Фрейд проецировал свои собственные предубеждения против женщин <…> Фрейд <…> закрепил в своей символике женоненавистничество, присущее всем людям, включая самих женщин» [239].

Согласно критике, уничижительная фрейдистская эссенциализация психической сущности «женщины» и ее внутренних недостатков (ключевое слово: зависть к пенису) представляет опасность для всех теорий человечества. Она заключается в скрытой эссенциализации социально устоявшихся описательных категорий как свойств «человеческой природы», или, по сути, «женской природы», – и, таким образом, безропотно делает их плодотворными («просто таковы мужчина/женщина»). Противоположность концептуальному просвещению в прогрессивном смысле.

С критической точки зрения двадцатичетырехлетней гарвардской аспирантки и молодой матери, которая несколько лет, в состоянии не в последнюю очередь сексуального самоотречения, искала освобождения от пут брака и академического существования, все попытки прояснения смысла, определявшие ее академическую и повседневную среду, оказались терапевтически бесполезными. Экзистенциально, этически и политически. Именно об этом красноречиво свидетельствует ее книга о Фрейде, написанная в эти годы. По иронии судьбы она была опубликована под именем ее мужа.

Переосмысление настоящего.

В первое десятилетие после Второй мировой войны США окончательно утвердились в качестве ведущей державы свободного Запада. Военно. Экономически. Культурно. Никогда в истории человечества ни одно население не жило формально лучше, чем американцы 50-х годов. Никогда ни одна страна – начиная с Голливуда и Нью-Йорка – не обладала таким глобальным доминирующим положением в медиа, никогда не демонстрировала такой военной, технологической и инновационной мощи. Будучи преемницей Манхэттенского проекта, она уже готовила следующий прометеевский прыжок системной конкуренции с Советским Союзом: пилотируемую высадку на Луну в ответ на их спутник.

Но в то же время, особенно во всё богатеющей прогрессивной среде самой свободной страны на земле, резко возросла потребность в психиатрической терапии и успокоительных средствах. Будь то в форме психотропных препаратов или всё более широкого спектра методов лечения и идеологий самосовершенствования. И среди них психоанализ Фрейда становится бесспорным лидером, особенно в более образованных слоях мегаполисов Восточного побережья. Подозрение, что с самим собой и окружающим миром в принципе что-то может быть не так, уступало лишь желанию достичь такого состояния, которое позволило бы изгнать призраки прошлого и, исходя из этого, преследовать свои так называемые личные цели максимально «busy»-, «spirited»– и «self-confident»[240] [241] – способом.

В ходе 50-х годов становилось всё труднее подавлять ложь о жизни, сопровождавшую «страну свободных» с момента ее основания. Даже спустя три года после того, как расовая сегрегация в государственных учреждениях (таких как школы) была объявлена неконституционной, более тысячи федеральных солдат, отправленных в Литл-Рок в 1957 году, были вынуждены защищать девятерых чернокожих учеников, чтобы обеспечить им доступ в Центральную среднюю школу города, которая ранее была предназначена исключительно для белых. Это событие – разгневанная толпа белых местных жителей попыталась преградить чернокожим ученикам вход – транслировалось по телевидению и таким образом проникало в жилые дома по всей стране. Подобно образам постоянно подавляемой травмы, Литл-Рок проник в бодрствующее сознание жителей пригородных домов. Вытесненное «id» символически проникло в «ego» и обнажило руководящие расово-репрессивные нормы, которым белое американское «superego» слишком охотно подчинилось с самого начала.

Эрос и цивилизация.

Фрейдовская триада сознания «оно», «я» и «сверх-я» давала аналогии почти непреодолимой соблазнительности, особенно для политических мыслителей, которые в самом широком смысле считали себя последователями марксизма.

Достаточно было лишь перейти от «индивидуального субъекта» к «обществу» и обратиться к нормам, которые буржуазный субъект помнил как нормы господствующего класса, – и возникала революционная интерпретационная матрица общественного сознания. В ней постоянно подавляемые движущие силы подсознания могли быть связаны с силами революционно настроенного пролетариата в его справедливой борьбе за освобождение.

Освобождение сексуальных влечений от подавления буржуазной накопительской и трудовой этикой можно было бы политически представить как аналог освобождения пролетариата от эксплуатации и угнетения. Поэтому сексуальная революция неизбежно сопровождалась бы социальной.

При формировании в США общества изобилия и при экспоненциальном росте эффективности и производительности машин одновременно открывались несколько возможностей в рамках тесной связи между Фрейдом и Марксом. Освобождение от гнета труда ради пропитания всё больше приближало общество, в котором Эрос и Разум примирились бы ради всеобщего счастья: цивилизация, лишенная эротических границ, превосходящая влечение к смерти, в которой, как и предполагал Маркс, свободная игра и постоянное саморазвитие заменят труд выживания и угнетение многих немногими.

По крайней мере, это предполагалось в исследовании, опубликованном в 1955 году под названием «Эрос и цивилизация – философское исследование учения Фрейда» [242]. Работа была написана Гербертом Маркузе, бывшим сотрудником Института социальных исследований, в основном во время исследовательской стажировки в Гарвардском университете. Недавно овдовевший, Маркузе квартировал в Гарварде у пары ученых, которые тогда вполне могли рассчитывать на такой заработок, – Филипа Риффа и Сьюзен Сонтаг.

Несчастье.

На самом деле в доме Cонтаг начиная с 1952 года были написаны два социально-философских