Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

средства, чтобы разоблачить целое изнутри? По крайней мере, в этом совершенно перевернутом мире оставалась возможной хоть какая-то правильная речь. В форме диалектических вмешательств на пике своего развития.

Фундаментальная оппозиция.

Несмотря на значительные изменения политической ситуации, речь по-прежнему, и даже в большей степени, шла о том, чтобы просветить так называемое открытое общество относительно глубин и противоречий, которые его в действительности обусловливают. Это происходило в условиях, когда все правящие силы стремились отдалить население от образовательных процессов, которые, по сути, их освобождали, посредством потребительского счастья и отвлечения внимания средствами массовой информации.

Западное экономическое чудо, казалось, говорило само за себя. Даже в Советском Союзе после смерти Сталина в 1953 году – в разгар холодной войны – была объявлена внутриполитическая «оттепель», почти либеральная метафора. В очерке впечатлений, который Макс Хоркхаймер, вновь приехавший в Нью-Йорк по делам института, отправил Адорно 22 января 1957 года, он описал последствия этой динамики. В соответствии с его сохранившимся с военных времен убеждением, что любой желающий говорить о фашизме не может молчать и о либерализме, все признаки указывали на дальнейшую самоизоляцию современных обществ, исключающую всякую подлинную инаковость. Только на этот раз не из-за экономического кризиса и массовой безработицы, а из-за подъема, который слишком безоговорочно приветствуется средним классом.

Развитая полная занятость, безусловно, дает о себе знать. Можно было бы ожидать, что это сделает всё более открытым, но на самом деле всё наоборот. Доступ к профессиям становится сложнее, рыночные силы менее эффективны, а общество становится более закрытым. Поскольку людям реже приходится менять свое положение, иногда складывается впечатление о классовости. В любом случае уровень цен по отношению к внешнему миру придает всему этому атмосферу привилегированности, сильно напоминающую об Античности. Возможно, в Нью-Йорке это выражено сильнее, чем где-либо еще. Город красив как никогда [269].

Франкфуртская диалектика par excellence: дела шли плохо, потому что дела шли хорошо. Вместо того чтобы вести к космополитическому суверенитету, неравномерное распределение процветания всё очевиднее обнажает протофашистскую ограниченность буржуазной формы существования. Вместо того чтобы открываться другим с чувством собственной безопасности, то, что предположительно принадлежит им, оберегается и охраняется с еще большей подозрительностью. Там, где должна царить радость жизни, царит страх неминуемой потери статуса. Не говоря уже о том, что внутреннее процветание основывалось не на чем ином, как на целенаправленном истощении рабочей силы и разграблении природных ресурсов в других частях света.

Примечательно, что в переписке Хоркхаймера и Адорно движение за гражданские права чернокожих в США этого периода остается без внимания или даже не упоминается. Возможно, расистская подоплека «страны свободных» была настолько очевидна для них обоих, что не нуждалась в дальнейшем разъяснении. Или же дело было в том, что освободительная сила этого движения затруднила бы чисто регрессивную интерпретацию? В конечном счете любой прогресс, основанный на господствующей системе, мог быть лишь видимым. Поэтому неустанное разоблачение оставалось первостепенной задачей мыслителей.

Итак, хотя внешне всё казалось насыщенным и благополучным, в глубине души Адорно и Хоркхаймер чувствовали себя как никогда уязвимыми. Всё же у них были не просто противники, а враги. Они были не просто мысленно изолированы, но и фактически одиноки. Тем более серьезно, что их критический анализ касался не просто чего-то, а в конечном счете вообще всего. Хуже того, они по-прежнему были вынуждены позиционировать себя как «busy»[270] и «идущих в ногу со временем» ради приобретения проектов на свободном рынке во имя выживания института.

Если вообще были какие-либо союзы, то они основывались на стратегических, а не содержательных соображениях. Или, по словам самого Адорно, «просто для того, чтобы не оказаться слишком изолированными в реставрационной Германии» [271]. Ведь в конечном счете правда заключалась в следующем: «Кроме нас самих, у нас мало что есть» [272].

Постоянно возникает ощущение, что они вынуждены отзывать обещанные статьи, полностью переписывать тексты других или активно распространять защитные «предупреждения» [273]. Самым тяжелым во всём этом было осознание, которое становилось всё очевиднее на каждой конференции и более серьезном коллегиальном обмене мнениями,

…насколько же мы фундаментально далеки от интеллектуалов, в том числе и от так называемых прогрессистов, во всём мире. «Объективность» уже во многом стала идеологией: приспособление к поставленным задачам часто преподносится как высшая цель; а если кто-то даже пытается мыслить за пределами существующего, это считается романтизмом [274].

Хоркхаймер, в свою очередь, рассказывает о подобных разочарованиях по случаю выступления в Лос-Анджелесе, в котором «самонадеянность аналитиков показалась ему даже более комичной, чем педантичность профессоров» [275].

Разоблачение.

В конце 1958 года Хоркхаймер официально покинул институт и удалился на пенсию на своей вилле в Тичино в качестве почетного профессора. Мечта о самостоятельном творчестве, уже вынашиваемая им в Пасифик-Палисейдс, стала для Хоркхаймера живее, чем когда-либо.

Мне бы очень хотелось, чтобы в обозримом будущем мы могли показывать, на что мы способны, вдали от беговых дорожек и автомагистралей <…> Было бы здорово, если бы мы могли полностью посвятить себя главному. Мир и так к нам неблагосклонен [276].

В частности, он хотел совместно написать вторую работу, следующую за «Диалектикой Просвещения», в анализе которой должны были бы отражаться тоталитарные тенденции, которые всё больше скрывались на Западе после окончания войны. Пока Хоркхаймер слишком охотно воображал себя наконец свободным человеком, ожидая свою пенсию, Адорно тратил время на многочисленные обязанности профессора, которые он взвалил на себя, и предстоящее руководство институтом, выполняя внешние поручения: проводил экзамены, составлял заявки, рецензировал диссертации, а также проводил интеллектуальные перепалки, которые он считал себя обязанным вести («Поскольку Rundschau (как назло!) негативно отзывается об институтском мероприятии, это нельзя просто так оставить») [277].

В письмах он раз за разом жалуется на переутомление, такое постоянное и всепоглощающее, что отдохнуть ему удается только под снотворным. Лаконичное выражение отчаяния («Сам не понимаю, как я всё это выдерживаю») сменяется серьезной обеспокоенностью своими физическими возможностями («Держите кулачки, чтобы я дожил до 1 марта. Потом всё наладится») [278]. Последний выход: семестровые каникулы.

В знаменательный для института переходный период усталость Адорно не утихает, и это связано с интеллектуальным подвигом, который он совершил в предыдущие годы. Более того, он уже знает, что задумал Хоркхаймер: завершение второй, весомой и всеобъемлющей критики нынешнего духовного положения в историческом контексте. Только на этот раз основное внимание уделяется не становлению и состоянию современного общества, а скорее современной предметной философии с момента ее фактического зарождения в XVII веке, включая обширные экскурсы в древнегреческий мир Платона и Парменида. Работа, в основном проигнорированная как академической, так и неакадемической публикой (и