Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

исследования о Фрейде. И да, у Маркузе уже были рукописи первых тестовых переводов на английский язык «Диалектики Просвещения» Адорно и Хоркхаймера и «Minima Moralia» Адорно, которые он также дал прочитать супругам [243].

Насколько тесными были семейные отношения и общение между Маркузе и маленькой семьей Рифф-Cонтаг, свидетельствуют более поздние воспоминания Сонтаг о ее трехлетнем сыне Дэвиде: «Я думаю, Дэвид слышал, как мы [Маркузе и Сонтаг] говорили о Гегеле, потому что, когда он спустился к завтраку, он обошел стол и сказал: „Гегель, бублик. Гегель, бублик“» [244].

Дети говорят правду. По крайней мере, в том, что касается их собственной книги о Фрейде, Рифф и Сонтаг выявили системный пробел в самом сердце работы Маркузе «Эрос и цивилизация». Это удерживало их на критической дистанции от его слишком лаконичного изложения «Эроса и цивилизации».

В конечном счете бессознательное, согласно, пожалуй, единственной трансцендентной морали «черного Просвещения» Фрейда, представляло собой необъяснимое par excellence. Разрыв между Эросом и цивилизацией, таким образом, был столь же неодолим, как разрыв между природой и культурой, формой и содержанием, символом и субстратом влечения. Те, кто, подобно Маркузе, теоретически отвергал эту истину или даже политически восставал против нее, должны были готовиться к болезненному разочарованию. Полностью свободное от репрессий общество Маркузе видел не в последнюю очередь «сексуально раскрепощенным» на спасительном горизонте технологизированных обществ изобилия позднего капитализма. По Фрейду (а также по его критику Сонтаг), оно могло быть понято лишь как аномальное столкновение с самим собой – как мифическое возвращение к бесстыдно разграниченному хаосу естественного состояния. В социальном плане это не было возможным выходом из нынешнего уныния. Возможно, даже для отдельного человека.

Ratées[245].

Сонтаг и сама не могла точно сказать, с какими ожиданиями и целями они – Якоб Таубес специально пришел на пристань, чтобы помахать ей на прощание, – сели на пароход из Нью-Йорка в Саутгемптон осенью 1957 года. В любом случае Оксфорд не был конечной целью ее путешествия, скорее он стал трамплином для нового прыжка.

Вначале она поехала в Англию и провела одинокий, освежающий семестр в университете, общаясь со студентами начальных курсов, немного работая, вновь открывая для себя – словно ей было шестнадцать – радости флирта и одиночества. Однако эта атмосфера была слишком похожа на мир, окружавший ее в Америке, – жесткий карьеризм университетских кругов, велеречивость. Ей надоели болтовня, книги, интеллектуальное «производство», мерная походка профессора [246].

Когда Сонтаг писала эти строки в январе 1958 года – всего через пять месяцев после отъезда из Бостона, – она остановилась в недорогом парижском отеле с той самой Гарриет Сомерс, которая десятью годами ранее познакомила ее с ночной жизнью Сан-Франциско. Гарриет была писательницей и зарабатывала на жизнь случайными заработками в парижском бюро американского новостного журнала. Парижский кружок эмигрантов Гарриет был полной противоположностью удовлетворенным академическим кругам, в которых Сонтаг провела предыдущие годы, ища ясности и освобождения за буржуазным фасадом. Вместо идеала нормальности здесь царил идеал излишества; вместо силы аргументации – соблазнительная сила наслаждения; вместо стремления трезво прояснить собственные мотивы – ночное желание прожить их как можно более бескомпромиссно.

Как когда-то 20-е годы, когда тысячи молодых американцев, опираясь на укрепленный доллар и помня о таких людях, как Гертруда Стайн, Эрнест Хемингуэй и Ф. Скотт Фицджеральд, отправились из-за рубежа в Париж, Вторая мировая война заманила во французскую столицу новое «lost generation»[247], стремящееся ощутить городскую романтику и наконец найти себя.

Даже спустя годы никто из друзей Гарриет не говорил по-французски хотя бы сносно. Они не стремились к серьезному прогрессу, не говоря уже о прорывах в плане художественной самобытности. Вместо того чтобы следовать своему призванию, они с поразительным постоянством перебивались случайными заработками. Несмотря на всю увлеченность, Сонтаг не могла не осознать, как быстро парижская мечта о свободной жизни, особенно среди эмигрантов, приводила к всё более удручающему финансовому и социальному краху экзистенциальной дезориентации. Дневниковые зарисовки ее нового окружения столь же непреклонны:

Аллен Гинзберг – отель на улице Жи-ле-Кёр – Питер [Орловский] с длинными светлыми волосами + заостренными чертами лица.

Г. Прекраснейший цветок американской богемы. Нью-Йорк. <…>

Сама прошла через заигрывание с КП [Коммунистической партией]. Чернокожая горничная. Средняя школа в Нью-Йорке, Нью-Йоркский университет, экспериментальный художественно-претенциозный колледж в Сан-Франциско [где СС и Г. познакомились], квартира в Гринвич-Виллидж. Ранний половой опыт, . . Пишет рассказы. Неразборчивость   . Париж. Живет с художником. <…> Ночная работа, как у многих экспатриантов. Сочинительство иссякает.

Неудачники, горе-интеллектуалы (писатели, художники, несостоявшиеся доктора наук). Люди, подобные Сэму Вулфенстайну [математику], с его хромотой, портфелем, пустыми днями, пристрастием к кинофильмам, крохоборством <…> – ужасают меня [248].

Можно сказать, теперь она сама стала одной из них, решив наконец воскресить то «Я», которое уже проявлялось в Беркли. Желательно в качестве внештатного автора, хотя до актуальных тем, возможно, еще далеко.

Почему важно писать? В первую очередь из эгоизма, полагаю. Мне хочется быть этой персоной, писателем, и дело не в том, что мне необходимо что-то высказать. А впрочем, почему бы и нет?[249]

Ровно двадцать пять лет назад Симона де Бовуар, которая теперь вместе с Сартром составляла чету отцов парижского экзистенциализма, записала на бумаге почти такие же строки. Сонтаг слышала ее выступление в Сорбонне на лекции о будущем романа («Она стройная и собранная, у нее темные волосы, и она прекрасно выглядит для своих лет, но у нее неприятный голос, слишком высокий тембр + нервическая быстрота, с которой она говорит…») [250]. Вскоре ей даже довелось встретиться лицом к лицу с самим Сартром на вечеринке в доме философа Жана Валя. Во всяком случае, внезапно в другой комнате появился «человек, похожий на Жан-Поля Сартра» [251].

Без возврата.

С тех пор Сонтаг еженедельно меняла квартиру и  , ходила в кино по несколько раз в день, когда это было возможно. Капризы Гарриет, ее унижения и даже физическое насилие она воспринимает в основном безропотно, .

…Встретилась с Г. в [кафе] «Флора» и выпила с полдюжины порций виски в «Клубе Сен-Жермен» и «Табу». Не окосела, но выпила как раз достаточно, чтобы свыкнуться с посредственным джазом в «Сен-Жермене» и     –   [252].

Филип сообщает об увольнении из Университета Брандейса и надеется на ее скорое возвращение, как и их сын Дэвид. Сонтаг отвечает на эту просьбу так же спокойно, как и на вопросы о ходе диссертации. Она тоже с нетерпением ждет; всё идет по плану. По правде говоря, работа над проектом приостановлена. Вместо того чтобы спасти ее академические амбиции, три месяца в Оксфорде дали ей последний отдых [253].

Второе перерождение сейчас идет