Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

непрерывный, в конечном счете обратный процесс дегуманизирующего исключения реальности, отрицающего всякую подлинную открытость. При этом он учитывает конкретные социально-политические условия и последствия этого движения мысли.

Насколько невероятно захватывающим и дерзким является это повествование, можно проиллюстрировать на примере отрывка, который менее чем в 20 строках кратко излагает всю 2500-летнюю традицию: от идей Платона через «Размышления» Декарта, трансцендентальную революцию разума у Канта, абсолютное знание Гегеля, феноменологию Гуссерля и фундаментальную онтологию Хайдеггера вплоть до достижения кульминации в гитлеровских лагерях и убийстве евреев:

Ошибочно полагать, что то, что длится, истиннее того, что уходит. Порядок, превращающий мир в доступную собственность, представляется самим миром. <…> В теории происхождения всегда присутствует тенденция к регрессии, ненависть к сложному, как залог ее близости к господству. Прогресс и демифологизация не пролили свет на эту тенденцию, но, возможно, сделали ее еще более очевидной. Враг, Другой, неидентичное всегда одновременно является тем, что отличается от универсальности, более дифференцированно… К своей высшей славе чистое понятие обличает более развитую личность как нечистую и упадочную: никакой прогресс научной и философской рациональности невозможен без такого регресса. Тоталитарные системы не породили его из исторического небытия, а жестоко реализовали то, что идеология духовно готовила тысячелетиями… Однако слово «элементарный» охватывает как научно простое, так и мифически изначальное. Эта двусмысленность – не более чем совпадение, как и большинство других. Фашизм стремится реализовать изначальную философию [291].

Готовность к страху. Антиутопической мишенью всей мысли и опыта Адорно остается фашизм, фатально усилившийся при его жизни, утвердивший фигуру «еврея» как главного врага и мишень для уничтожения. Подозрение Адорно о происхождении национал-социализма из греческой изначальной философии, о тоталитарной самозамкнутости рефлексивного субъекта современности от всего, что не может быть интегрировано в пространство его собственного порядка и метода, является, по сути, элементарным. Раскрывая с помощью средств философской генеалогии культивируемое тысячелетиями исключение «сложного», «Другого», «неидентичного» и того, что «отличается от универсальности, более дифференцированно», он тем самым также рассказывает и освещает историю современного антисемитизма, достигшего кульминации в гитлеризме, который оставался стереотипно связанным с вышеупомянутыми обозначениями.

Он по собственному опыту знал, о чем говорит. Он испытал это на собственной шкуре.

В мысленной зарисовке из «Minima Moralia» под названием «Недобрый товарищ», написанной еще в Англии в 1935 году, он литературно описывает травмирующий школьный опыт с откровенностью, которая ему совершенно не свойственна:

Недобрый товарищ. Собственно, мне следовало бы уметь вывести корни фашизма из собственных детских воспоминаний. Словно завоеватель, посылающий отряды в самые отдаленные провинции, фашизм направил туда своих посланцев задолго до того, как вторгся сам: и это были мои товарищи по школьной скамье. Если буржуазия с незапамятных времен лелеет мечту о дикой народной общности, об угнетении всех всеми, то дети, имена у которых уже были Хорст и Юрген, <…> трагически разыграли ее еще до того, как взрослые исторически созрели, чтобы претворить ее в действительность. Я чувствовал мощь того страшного образа, к которому они стремились, столь отчетливо, что всякое счастье после этого казалось мне преходящим и заимствованным. И хотя грянувший Третий рейх опередил мое политическое суждение, он не был неожиданностью для моей бессознательной готовности к страху. Столь близко затронули меня все проявления перманентной катастрофы, столь неизгладимо были впечатаны в меня памятные знаки немецкого пробуждения, что все их я узнал в чертах гитлеровской диктатуры, и довольно часто в моем глупом ужасе мне представлялось, будто тотальное специально было задумано против меня, чтобы всё же причинить мне всё то, чего мне до поры до времени, в моем детстве, на пороге становления этого государства, удавалось избегать. Пятеро патриотов, набросившиеся на одного-единственного школьного товарища, избившие его, а когда он пожаловался учителю, объявившие его предателем класса, – разве это не те же люди, которые потом пытали заключенных, чтобы обвинить во лжи иностранцев, говоривших о пытках заключенных? Разве не они, ликовавшие, когда первый ученик ошибался во время ответа, потом, растерянно ухмыляясь, стояли вокруг лагерника-еврея и потешались, когда тот слишком уж неумело пытался повеситься? Те, кто не умели толком построить фразу, но при этом любую фразу, произнесенную мной, считали слишком длинной, – разве не они ликвидировали немецкую литературу и заменили ее собственными словесами? <…> Фашизм – это детский кошмар, пришедший к самому себе [292].

Логическое управление.

С приходом гитлеровского фашизма страх одаренного человека, который когда-то был бессознательным, стал слишком осознанным. По словам Адорно, эту готовность к страху после войны нужно было не лечить, а культивировать и углублять с помощью инструментов «критической теории». В философском плане это означало критику господствующих теорий познания как отчетливо современных, методически направленных попыток «реализовать исключительно принцип идентичности посредством полной редукции к субъективной имманентности» [293]. Особенно ярко это проявилось, по убеждению Адорно, в более поздней аналитической философии логицизма. Но также и в феноменологии Гуссерля, и даже в психоанализе Фрейда, и в философии обыденного языка, в которой осуждаемая субъективная имманентность представляет собой желаемую редукцию или сгущение всякого смысла до так называемой нормальной речи.

По его мнению, все эти школы и всевозможные игры по-прежнему находились под влиянием пагубной и гибельной цивилизационной динамики исключения через включение, которая конкретно проявляется в социальной тенденции к «реальному развитию человечества в замкнутых административных системах» [294].

Если современная философия субъекта идеалистического толка от Декарта до Гуссерля была неотъемлемой частью философии как теории познания, то в широком смысле эмпирически ориентированные эпистемологии в пересказе Адорно образовали второе, лишь внешне отличающееся направление. Ибо и здесь он видит непрерывное движение, простирающееся от идей Платона через Локка и Юма к консерватизму Витгенштейна («Философствование – это целенаправленное припоминание») и его ответвлениям в философии обыденного языка – том самом течении, с которым сам Адорно неизбежно столкнулся в Оксфорде. Из «Метакритики теории познания»:

Восхваление неизменного предполагает, что ничто не должно отличаться от того, чем оно было всегда. На будущее накладывается табу. Оно рационализируется в стремлении всех «методов» объяснять неизвестное из известного, что уже прослеживается у Платона, который молчаливо предполагает условность и согласованность устоявшегося языка как нормы. С аксиомами полноты и непрерывности мышление тождества фактически всегда предполагает полную прозрачность, узнаваемость. Новое отфильтровывается; оно рассматривается лишь как «материал», как случайное, как нечто нарушающее спокойствие. То, что может помочь субъекту вырваться из плена самого себя, подчеркивается негативно: нечто опасное, нечто, что необходимо преодолеть, нечто, что необходимо немедленно вернуть в заточение известного. В этом эмпиризм соглашается со своими оппонентами, и это приковывает его к изначальной философии [295].

Те же самые плен, застой и неспособность к воображению были обнаружены Фейерабендом в его современной критике аналитической