Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

Последние люди.

Печально, конечно. С другой стороны, ничего удивительного. Действительно, неприятие Линдрота слишком точно вписывалось в образ шведского общества и его академической культуры, сложившийся у Фуко после двух зим в Упсале. Вместо глубокой подлинности ночи там царила безликая серость [156] беззаботно самоутверждающейся посредственности. Даже провозглашенная моральная толерантность и прогрессивность вблизи оказывались чистой «языковой игрой», которая в своем повседневном исполнении следовала логике исключения через включение, логике, теперь уже достаточно теоретически проанализированной Фуко. Псевдотолерантный, гетеросексуальный конформизм, обнажающий свое истинное, глубоко испуганное лицо за всегда закрытыми, ярко разукрашенными деревянными дверями.

Вместо того чтобы произносить привычные любезности, Фуко воспользовался своим прощальным приемом в октябре 1958 года, чтобы произнести речь, которая, по воспоминаниям присутствовавших коллег, представляла собой не что иное, как «яростную лобовую атаку» на всё, за что выступала и что отстаивала «Швеция» [157].

Что касается преобладающей национальной души, Фуко отмечает почти «шизофренические черты». В конечном счете Швеция была похожа на все либерально настроенные государства всеобщего благосостояния, только немного больше. Страна, где, как язвительно заметил Фуко, в обозримом будущем «люди вообще больше не будут нужны», в чьей сентиментальной, комфортной терпимости любой реальный конфликт избегался и замалчивался, любое подлинное отклонение осуждалось и изолировалось. Не говоря уже о позитивистски настроенной посредственности ее академических институтов и всеобщей экзистенциально успокоенной незрелости взрослых, которые со всей серьезностью заказывают на обед большой стакан молока.

Хотя глубокая ярость Фуко ко всему, за что «Швеция» выступала, особенно в рамках социал-демократических левых сил Европы, могла быть вызвана пережитой там академической неудовлетворенностью, у нее имелись и более глубокие философские корни. Она восходила к тому автору, который в предшествующие годы стал для него важнее всех остальных. Для Фуко Швеция сделалась образцовым воплощением того самого последнего человека, которого Фридрих Ницше пророчески предсказал в своей работе «Так говорил Заратустра» как конечную стадию либеральной субъективности всеобщего благосостояния: заключенные в тотальной имманентности собственного разума и успокоенные постоянно доступными, простыми способами удовлетворения потребностей, они живут в апокалиптическом, искаженном сознании того, что сами изобрели счастье.

Прощальная речь Фуко перед коллегией Упсалы подробно не задокументирована, но, по слухам, чтобы кратко выразить свое мнение об образцовой стране, ему достаточно было бы прочитать притчу Ницше:

У них есть нечто, чем гордятся они. Но как называют они то, что делает их гордыми? Они называют это культурою, она отличает их от козопасов. Поэтому не любят они слышать о себе слово «презрение». <…>

Буду же говорить я им о самом презренном существе, а это и есть последний человек.

И так говорил Заратустра к народу: <…>

Горе! Приближается время, когда человек не пустит более стрелы тоски своей выше человека, и тетива лука его разучится дрожать! <…>

«Счастье найдено нами», – говорят последние люди, и моргают. <…>

Захворать или быть недоверчивым считается у них грехом: ибо ходят они осмотрительно. Одни безумцы еще спотыкаются о камни или о людей!

От времени до времени немного яду: это вызывает приятные сны. А в конце побольше яду, чтобы приятно умереть. Они еще трудятся, ибо труд – развлечение. Но они заботятся, чтобы развлечение не утомляло их.

Не будет более ни бедных, ни богатых: то и другое слишком хлопотно. И кто захотел бы еще управлять? И кто повиноваться? То и другое слишком хлопотно.

Нет пастуха, одно лишь стадо! Каждый желает равенства, все равны: кто чувствует иначе, тот добровольно идет в сумасшедший дом.

«Прежде весь мир был сумасшедший», – говорят самые умные из них и моргают [158].

Повторное вхождение.

Фуко всё еще таил в себе много хаоса. И теперь в его колчане было произведение, которое, словно стрела, неслось впереди его стремлений. Так что же, обратно в Париж? Или – что, возможно, даже лучше – позволить министерской милости перенести себя в страну за железным занавесом. К не-месту, где доминирующая сейчас логика исключения через включение проявлялась, по крайней мере, настолько открыто и была настолько пропитана насилием, что повседневную жизнь там можно было постичь только в регистрах театра абсурда.

В письме от поздней осени 1958 года Фуко воображает себя королем Убю, героем-дураком, вышедшим из-под пера скандального французского драматурга Альфреда Жарри, чтобы на основе этого составить беккетовское описание настроений в новом месте своей дислокации:

Ты знаешь, что Убю едет в Польшу, то есть в никуда. Я в тюрьме, то есть по ту сторону, но еще немного хуже. Снаружи – внутрь попасть невозможно; прижатая к решетке, моя голова едва просовывается; прямо сейчас я вижу, как остальные внутри ходят кругами. Знак, что они уже ушли, и ничего не остается, кроме как ждать, пока они снова вернутся. Им готовили улыбку, но они получили пинок под зад, и у них не осталось ни сил, ни мужества, чтобы ответить. Улыбка не потеряна; кто-то другой подхватывает ее и уносит. С Вислы постоянно поднимается туман. Ты даже не знаешь, где находится свет. Меня поселили в социалистическом дворце. Я работаю над своей Folie[159], которая в этой бредовой пустоте грозит стать тем, чем она всегда притворялась [160].

На завершение печатной версии ушло больше года. Но работа была окончена, и ее рукопись уже ходила среди избранных парижских академических надзирателей. Оттуда Фуко вскоре получит радостное известие, когда Кангилем – тот самый Кангилем, чей экзаменационный вопрос о «сексуальности» чуть не погубил его десять лет назад, – напишет: «Ничего не меняйте, это диссертация» [161].

Обратный билет Фуко. В университетские врата. В самый разгар открытого разгула той академической суматохи, которая охватит Париж в последующие бурные годы French Theory[162].

П. Ф.

Англия – следующий уровень. Уже более двух лет Пол Фейерабенд преподает в Бристольском государственном университете, расположенном менее чем в двух часах езды на поезде от Лондона. Девяноста фунтов, которые он получает там ежемесячно, в 1957 году хватило бы на безбедную жизнь в английской глубинке. Преподаватель теории науки может позволить себе даже квартиру с собственным телефоном. Когда тридцатитрехлетний уроженец Вены смотрит в зеркало по утрам, он может принять себя за взрослого. В любом случае для его прежней мечты о карьере певца уже слишком поздно. Даже написание коротких пьес и сценических текстов полностью заменилось подготовкой квалифицированных научных публикаций. В последние месяцы Фейерабенд, по сути, жил в своем кабинете и писал «важные статьи» [163].

Они не приносят длительного удовлетворения. Как и его женитьба годом ранее на Мэри О’Нил, одной из