Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

Вот что произойдет, если в середине 1950-х годов набраться смелости, а то и отчаяния, чтобы «перевернуть привычные перспективы» собственными силами. Или, выражаясь более поэтично: попытаться спасти психологию, вернувшись в ад. Фактическая переоценка всех научных ценностей и генеалогий, которая по своей радикальности затмила даже Ницше. Инверсия всех гуманизмов и чрезмерно самоуверенных экзистенциализмов, в чьих освободительных устремлениях даже хайдеггеровский поворот кажется всего лишь очередным объездом [141].

Истоки в архиве.

Но говорил ли это всё еще философ? Или уже безумец? Или в понимании Фуко вопрос не должен звучать так категорично: уже философ – и всё еще безумец? Ведь, наряду со сновидениями и самоубийством, безумие играло еще одну ключевую роль в будущей «Антропологии воображения» [142] Фуко. Разве выдающиеся философские подходы прошлого не переворачивали привычные перспективы теми способами, которые казались просто безумными с точки зрения господствующего интуитивного правдоподобия (аллегория пещеры Платона, демон сомнения Декарта, скептицизм Юма в отношении причинности, коперниканская революция Канта…)? И разве зарождение современного научного дискурса о человеке не было странным образом тесно связано с утверждением безумия как болезни, требующей лечения? Таким образом, мечта о возвращении к всеобусловливающему истоку сновидений, говоря исторически, состояла в архивном возвращении к истоку понимания себя и мира, господствовавшему вплоть до времен Фуко, – со всеми его фундаментальными, исторически сложившимися различениями: субъект/объект, вымысел/реальность, трансцендентность/имманентность.

В архиве Упсалы это возвращение было буквально в пределах досягаемости Фуко. Ведь в этом архиве психология, в частности, раскрывалась с самого своего зарождения и расцвета, и в самом своем истоке ей буквально приходилось бороться со всевозможными демонами и духовидцами.

Коллекция фолиантов Уоллера в распоряжении Фуко как заключившего контракт автора «Истории безумия» стала архивом еще не написанной истории о том, как мечта о науке о человеке, в особенности о человеческом духе, психологизировалась на протяжении веков – со всеми вытекающими отсюда общекультурными предпосылками, последствиями и побочными эффектами. Всего в нескольких минутах от Maison de France Фуко начиная с осени 1956 года ежедневно исчезал на несколько часов (обычно с 10 утра до 4 часов дня) в залах «Каролины Редививы».

Adelante[143].

Судя по имеющимся данным, решающий прорыв, по-видимому, произошел на рубеже 1956/1957 годов. В письме Жаклин Вердо от 29 декабря 1956 года он восхваляет «великолепную библиотеку» в Упсале, благодаря которой не требовалось дальнейших посылок из Парижа. Именно Вердо, сама будучи клиническим психологом, однажды убедила Фуко написать предисловие к Бинсвангеру (не в последнюю очередь она рекомендовала ему писательство как эффективное средство от депрессии) и впоследствии обеспечила ему контракты на издание двух книг. В том же письме Фуко сообщает, что уже написал 175 страниц «Истории безумия» и намерен остановиться на 300, поэтому публикация в январе 1958 года отнюдь не выглядит фантастической. Тематически книга будет посвящена «безумию и опыту неразумия в историческом пространстве, открытом греками». В частности, он намеревался преодолеть разрыв между «Похвалой глупости» Эразма и «Толкованием сновидений» Фрейда, а также «позволить подняться небольшому количеству пара из котла Макбета» [144]. Вердо больше никогда не услышит об этом проекте.

Это не новый опыт. Подобно тому как Сервантес, автор «Дон Кихота» – того большого безумца, который в начале Нового времени отправляется в великий путь исцеления от своего безумия, – только в процессе написания осознал истинный потенциал повествования, изначально задуманного как упражнение для пальцев, Фуко самым продуктивным образом выходит из-под контроля собственного проекта. Погрузившись в книги коллекции Уоллера, он начинает понимать, какие возможности таит в себе разрабатываемая на месте тема «История безумия». Не в последнюю очередь это касается вопроса о том, каким он видел свое будущее как писателя. Ведь пограничное явление «безумия» предлагало повествовательные возможности, которых просто не существовало в случае истории смерти, снов или даже детства. Это выражалось в тройственной возможности говорить не только о предмете обсуждения, но и с ним, а также в нем, соответственно изнутри его настоящего.

Таким образом, можно было говорить о безумии с медицинской, институциональной или полицейской точек зрения.

Было возможно также разговаривать с безумием, например в форме фрейдовского talking cure[145] или даже из религиозных побуждений.

И можно было, исходя из опыта безумия, говорить как безумный (или как тот, кого другие признали безумным), то есть как тот, кто оказался в состоянии более или менее выраженного отклонения или отчуждения от господствующей формы разума.

Можно ли было представить себе работу, которая рассматривала бы историю безумия со всех трех точек зрения одновременно? Как историю объективации безумия позитивной наукой, как историю диалогического взаимодействия с безумием и как историю, рассказанную тем, чьими устами говорило и говорит само безумие? В любом случае Фуко за эти годы освоил все три. Как научный теоретик и историк, как клинический психолог, работающий в стационаре, а также как человек, который сам был соответствующим образом классифицирован и помещен в психиатрическую больницу и по-прежнему, не в последнюю очередь по его собственному мнению, балансировал на грани «безумия». По сути, именно эти три фактора сформировали ту экзистенциальную ситуацию, которая привела его в Упсалу и из которой он искал для себя приемлемый выход.

Если бы удалось изложить на бумаге такую тройственную историю безумия, это была бы книга, которая переосмыслила бы всю широту антропологического поля с самого его начала, основываясь на, казалось бы, фундаментально пограничном феномене человека. И наконец, она обещала бы своему автору – предпринимались ли когда-либо подобные попытки? разве Ницше уже не делал этого? – терапию, успех которой был бы подтвержден не чем иным, как самим актом письма. Такая книга, совершенно неизбежно, стала бы и литературой, и философией, самой трезвой и веселой наукой, хроникой отчуждения и процессом самопознания, чистым актом безумия и явным проблеском гениальности в одном лице.

Вместо истории психологии как психиатрии такой труд стал бы феноменологией духа в гештальте безумия; критикой чистого разума с точки зрения абсолютного неразумия, а также книгой о бытии и ничто.

Так что же такое безумие в его наиболее общей, но и самой конкретной форме для того, кто с самого начала отвергает любой доступ к нему со стороны знания? Не что иное, как отсутствие творения [146].

Ненадолго.

Это безумие. Основной тезис работы вскоре найден: то, что характеризует и фундаментально определяет модерн как эпоху света и в конечном счете Просвещения. Это первоначально осуществляемое в конкретных пространственных рамках, затем юридически санкционированное, потом философски легитимированное и, наконец, терапевтически мотивированное исключение форм безумия и безумцев, маркированных как радикально «неразумные». Это привело к неизбежному и вместе с тем трагическому результату: под