Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

тяга к труду или богатая символическая деятельность? Их речь? Осознание своей конечности или своей историчности? Их свобода самоопределения или мораль? Запрет инцеста или способность узнавать себя в зеркале? Как связать, если это возможно, столь разные ответы? Имеют ли они вообще единый корень? И самый насущный вопрос для Фуко в то время: сбудется ли темное пророчество Ницше в контексте подобных вопросов о «человечестве» и действительно ли психология станет царицей всех наук?

После окончания университета Фуко не написал ни одной завершенной работы, не говоря уже о диссертации – необходимом тексте для дальнейшего академического развития. Более того, к моменту отъезда из Парижа в Швецию у него было всего четыре научных публикации. Все они, занимая промежуточное положение между психологией и психоанализом, философией и историей науки, касались явно пограничных явлений: снов, бреда, суицидальных фантазий, сексуального или даже мистического экстаза, пророческих видений. Образцовые порождения безумия, или, по выражению Ницше, феномены дионисийства.

Грезы духовидца[135].

В самом обширном из своих опубликованных на сегодняшний день трудов – 120-страничном предисловии (!) к труду «Сон и существование» швейцарского психиатра Людвига Бинсвангера (1881–1966), на которого оказали влияние как психоанализ Фрейда, так и экзистенциальный анализ Хайдеггера, – Фуко с самого начала отмечает одновременность, которая представляется ему чем-то большим, чем просто историческое совпадение. «Обратим внимание на совпадение дат, – пишет Фуко, —

1900 год – „Logische Untersuchungen“ Гуссерля, 1900 год – „Traumdeutung“ Фрейда. Двойная попытка человека обрести свой смысл и в этом смысле овладеть самим собой» [136].

Фуко датирует здесь рубеж XIX и XX веков фактическими документами о зарождении психоанализа Зигмунда Фрейда и феноменологии Эдмунда Гуссерля. И тем самым два – несовместимых – теоретика, которые определили весь XX век в его вопросах о сущности человека и его сознании, оказались неразрывно связанными между собой.

В своем радикально ницшеанском стремлении «перевернуть привычные перспективы» Фуко в тексте для Бинсвангера определяет опыт сновидения как исходное условие возможности того, что когда-либо может стать значимым для нас, людей, и, таким образом, оказаться «здесь». Отсюда и название – «Сон и существование». По словам Фуко: «Сновидение – это мир на заре своего первого раскола, когда еще есть существование как таковое и когда он еще не является миром объективности» [137].

Действительно, согласно Фуко, опыт сновидения подрывает все основные категории, считавшиеся центральными для вопросов о человеке, особенно в современной философии и клинической психологии. Как опыт сновидение не различает внутренний и внешний мир, субъект и объект, смысл и бессмыслицу, факт и вымысел, имманентность и трансцендентность. В этом смысле сновидение, являющееся чистым опытом воображения, – это решающее преддверие существования, которое предстоит постичь и спроектировать:

В отношении сновидения невозможно использовать классические дихотомии имманентного и трансцендентного, субъективности и объективности; трансцендентность мира сновидения, о которой мы говорили выше, не может быть очерчена в терминах объективности, и было бы напрасно сводить ее к термину «субъективность», мистифицированной форме имманентности. Сновидение в своей трансцендентности и своей трансцендентностью раскрывает то исходное движение, которым существование в своем непреодолимом одиночестве устремляется к миру, конституирующемуся как место его истории <…> Сновидение уже есть <…> первоначальный момент освободившей себя свободы, еще незаметный импульс существования, вновь обретающего целостность своего развертывания [138].

Капканы.

На этом фоне Фуко критикует, в частности, фрейдистский психоанализ как форму смыслообразования, которая злоупотребляет изначальной образной силой сновидения и априори укрощает ее, поскольку он есть и хочет быть лишь толкованием сновидений. И, следовательно, представляет собой форму научной (само)объективации, которая может действовать лишь в рамках уже существующих и, таким образом, установленных модусов бытия. Иными словами, он оказывается всего лишь еще одной формой безнадежного углубления имманентности, поскольку субъект в процессе этой интерпретации может заботиться только о том, чтобы найти свое место и свое «я» в рамках уже существующего устройства, предсуществующей структуры, сцены, публики.

Психоанализ исследует лишь измерение мира сновидения, измерение символического словаря, в пределах которого происходит преобразование прошлого, детерминирующего символизирующее его настоящее… множественность символизма не приводит к возникновению новой линии свободных значений… Реальный недостаток фрейдовского анализа для нас состоит в том, что он открывает лишь одно из возможных значений сновидения, и нужно стремиться проанализировать его в ряду других различных семантических возможностей сновидения. Подобный метод предполагает радикальную объективизацию субъекта сновидения, которому пришлось бы исполнять свою роль среди других персонажей и в декорациях, где он становится символической фигурой. Субъект сновидения, по Фрейду, всегда обладает лишь минимальной субъективностью, образно говоря, делегированной, спроецированной, остающейся посредником в игре другого, подвешенной где-то между спящим и тем, что ему снится [139].

Разъяснения психоанализа всегда обращаются к субъекту только как к ставшему, а не как к свободно становящемуся. Они остаются лишь восстановлением вытесненных возможностей, а не открытием результатов, еще не подкрепленных и не направляемых никаким конкретным опытом.

По мнению Фуко, экзистенциально важный вопрос к психоанализу и феноменологии заключается в том, что они способны предложить тем людям, которые стремятся не прояснять собственную роль в уже существующих сценариях, а самостоятельно формировать саму сцену, на которой они выступают. Людям, терзаемым стремлением освободиться от предопределенных сценариев и ролей. Людям, подобным самому Фуко.

Неужели познавательных усилий было достаточно для признания, что в нынешних условиях невозможно обрести правильную жизнь в жизни ложной? И поэтому человек, как говорит Фуко, должен был неизбежно оказаться «подвешенной субъективностью»? Это, по крайней мере, представляло собой альтернативу, которую следовало понимать буквально – для него, всё еще склонного к самоубийству.

Радикальное воображение.

О наступлении действительно освобождающей зрелости можно было только мечтать. Невозможно не заметить, как в творчестве Фуко конкретные переживаемые им ограничения переплетаются с теоретико-философскими и литературно-поэтическими проектами. В письме осмысляется жизнь. Столь же очевидно, насколько бесконечно далек язык Фуко от чего-либо, напоминающего общедоступную научно-популярную литературу или историографию. Не говоря уже о радикальности, просто непостижимой для широкой аудитории, в которой его мысль, следуя по стопам Хайдеггера и Ницше, переплетает темы сна, смерти и безумия под знаком освобождения.

Фактически в своем эссе о Бинсвангере Фуко совершает плавный переход от изначальной трансцендентности сновидения к самоубийству как знаку истинного самоопределения:

…основные формы воображения сродни самоубийству. Или, скорее, суицид представляется как абсолют воображаемого поведения… Давайте же пока что запомним, что суицид – это исходный миф, «страшный суд» воображения, точно так же как сновидение есть его генез и абсолютный источник. Значит, невозможно определять воображаемое как инверсивную функцию или как знак негации реальности[140].

Согласно Фуко, самоубийство – высшая форма освобождающего самоутверждения. А сновидение, как мать всякого воображения, – истинная изначальная