Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

Возможно, это было не совсем правдиво, но тактически разумно. В конце концов, тема «элементарных предложений» (также называемых «базисными предложениями») была одним из центральных столпов Венского кружка. У Витгенштейна также имелось одно или два записанных высказывания по этому вопросу. Удивительно, но Витгенштейн согласился, и уже на начало года было назначено специальное заседание. Всё началось так, как и следовало ожидать: «Там был Крафт, там были физики, там были инженеры, там были философы, а Витгенштейна не было». Фейерабенд начал еще раз кратко напоминать присутствующим о первостепенной важности темы дня – «базисных предложений». По сути, от них зависели все успехи и неудачи венского логического позитивизма. В конечном счете именно базисные предложения – как высказывания о том, что было обнаружено в экспериментальных условиях в качестве данного, – по мнению Венского кружка, представляли собой истинный якорь реальности для всех существующих научных теорий. Без них и их особого свойства непосредственно соотноситься с воспринимаемым каждая теория оставалась бы не более чем свободно парящей совокупностью знаков, более или менее логически связанных друг с другом. Приглашенный докладчик появляется через полчаса и садится как ни в чем не бывало.

«Витгенштейн, – вспоминает Фейерабенд, – несколько минут прислушивался и затем воскликнул: „Погодите, тут всё не так!“ Он детально описал то, что видит тот, кто смотрит в микроскоп» [117]. И всё. Просто терпеливое описание того, что происходило, когда ученый хотел убедиться в том, как обстоят дела в повседневной исследовательской практике. Даже в ответ на критические вопросы не предлагается никаких оригинальных теорий или определений. Не говоря уже о логически-концептуальных танцах со змеями. Он пришел. Сделал описание. И ушел.

Утро после.

Выступление Витгенштейна перед новым Венским кружком полностью соответствовало его новому стилю исследования, уже представленному Энском. Не думай, а смотри! Вот: посмотрите, что значит для ученого искать «данное» и исследовать его как можно точнее. Или, как Фейерабенд резюмировал для себя намеки старого мастера: «Вот что имеет значение, <…> а не абстрактные соображения об отношении простых утверждений к теориям» [118].

Разве весь подход Венского кружка к изучению науки в первую очередь как набора предложений не был схож с идеей понимания музыки как чего-то, основанного в первую очередь на нотах?

За исключением философов, даже атональные композиторы вряд ли бы додумались до чего-то подобного. Не говоря уже о певцах. И Фейерабенд прекрасно знал, о чем говорит, ведь, хотя он прекрасно пел с листа, он не умел читать ноты. Что означало в конкретной научной практике обращение к чему-то «непосредственно данному», например взгляд в микроскоп, чтобы верифицировать, проверить или опровергнуть свои собственные теории? В конце концов, блохи или амебы размером с человека не были существами, с которыми можно было бы столкнуться на улице. Микроскоп сам по себе был не чем иным, как инструментальным результатом определенных оптических теорий. Более того, требовались годы практики, опыта и методологической подготовки, чтобы, глядя через линзу, по-настоящему определять, что должно быть в центре внимания, что имеет отношение к исследованию, а что – лишь второстепенно. Мало чем отличается от цветного горшка в декорациях Брехта в Бургтеатре.

В любом случае непосредственно «данное» здесь вообще не было дано эмпирически. Хотя бы потому, что каждый взгляд через этот микроскоп был направлен с определенным познавательным интересом – и, таким образом, уже ограничивал то, что считается заслуживающим внимания в рамках составляемого базового протокола, а что – нет. Аналогично: ни один ответственный секретарь пленарного заседания не стал бы записывать слово в слово всё, что во время него слышал (например, необдуманное, спонтанное замечание ассистента, ворвавшегося на сцену без приглашения).

Именно об этом думал Фейерабенд, проснувшись на следующее утро с лихорадкой, зудом и странно пожелтевшими белками глаз. Накануне из-за обострения гриппа он просто выпил все таблетки сульфаниламида из домашней аптечки за один прием. Это тоже был своего рода научный эксперимент. И для конкретных результатов ему требовалось всего лишь обычное зеркало в ванной.

Без фундамента.

Когда Пол Фейерабенд представляет свою диссертацию «К теории базисных предложений» [119] в конце 1951 года, он приходит к выводу, что эта тема требует «радикальной смены перспективы» [120]. Венская концепция, которой он руководствовался до этого момента, не просто «не смогла противостоять практике реально применяемых научных процедур» [121]. Хуже того, согласно внутреннему анализу Фейерабенда, сами критерии, по которым выделяются базисные предложения, находились в явном противоречии с функцией, которую эти базисные предложения должны были выполнять в логической структуре всякой научной теории. И эта функция, согласно логическому позитивизму, заключалась в том, чтобы «основывать истинность предложений и систем предложений через их отношение к чему-то, что предложением не является» [122], – имеющему форму непосредственно данного в чувствах и, следовательно, полностью свободного от теории.

С точки зрения реальной исследовательской практики цель состояла в реконструкции базовых предложений как высказываний, сделанных конкретным наблюдателем в связи с конкретным наблюдением. Для этого требуется другой наблюдатель, чтобы определить, действительно ли имело место то, что побудило первого наблюдателя произнести базовое предложение. Или, в терминологии Фейерабенда: определить, является ли мотивационная основа базового предложения также и основанием его истинности.

Базовые предложения о «данном», предположительно существующие только сами по себе и, в данный момент, в диссертации Фейерабенда, становятся утверждениями наблюдения[123], истинность которых должна быть подтверждена другим наблюдателем.

Для интерпретации. В терминах «теории базисных предложений», по Фейерабенду, возникло еще одно, в конечном счете решающее, осложнение. Содержание базисного предложения не просто определяется его произнесением, а требует интерпретации. Даже для термометра или счетчика Гейгера верно, что качающаяся стрелка сама по себе еще ничего не значит: значение будет существовать только для того, кто умеет правильно интерпретировать этот знак:

Взятые сами по себе, т. е. вне теории, показания измерительных приборов ничего не значат; только теория учит, каковы условия в мире и существует ли надежная связь между показаниями приборов и конкретной ситуацией [124].

В еще большей степени это относится к предложениям человеческого языка. Сами по себе они ничего не значат, во всяком случае ничего четко определенного. Поэтому, чтобы знать, что говорит человек, высказывающий базовое предложение (Фейерабенд называет это «реальным значением» утверждения), нужно не только понимать его язык, но и уже обладать некоторыми предварительными знаниями и предположениями о том, почему он произносит именно это здесь и сейчас. Но прежде