Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

Ночную жизнь, достойную своего названия, в Упсале так же трудно найти, как и атмосферу повышенной сексуальной толерантности. Это справедливо даже для Стокгольма, расположенного менее чем в ста километрах отсюда, куда Фуко регулярно ездит не в последнюю очередь по профессиональным делам.

Хотя работа на месте не слишком сложна, должность директора института подразумевает, помимо административных обязанностей, необходимость шесть раз в неделю проводить языковые и культурные курсы. Из-за ремонта эти курсы проводятся в здании бывшей школы не в самом центре города. Курсы посещают одновременно не более дюжины слушателей, большинство из них – старшеклассники и интересующиеся пожилые люди. Фуко не беспокоят ни нестабильный спрос, ни чрезмерная загруженность, которой его экскурсы становятся для большинства студентов. Он просто не из тех, кого «слишком много».

Если он, как культурный посол своей страны, официально подчиняющийся Министерству иностранных дел, вообще руководствуется ожиданиями граждан Упсалы в области образования, то в режиме целенаправленного нарушения табу. Неоднократно предлагаемый курс «Любовь во французской литературе» начинается с маркиза де Сада «pour épater les suédois» и заканчивается Жаном Жене, чьи современные произведения в основном посвящены сутенерам, преступникам и садомазохистским пограничным персонажам. Одни только вечерние лекции рассчитаны на более широкую аудиторию. Шведские источники, основанные на свидетельствах очевидцев, говорят о примерно тридцати слушателях, в то время как французские биографы регулярно сообщают о более чем сотне.

Фуко, который, по быстро устоявшемуся мнению его университетских коллег по кафедре романистики, «не испытывал недостатка в уверенности в себе» [132], имеет обыкновение свободно рассуждать о новых тенденциях во французском культурном ландшафте, например о так называемом театре абсурда Эжена Ионеско, а также Сэмюэла Беккета.

Думать и управлять.

Помимо трудностей, связанных с его вспыльчивым характером, были и чисто лингвистические. Фуко не говорит по-шведски и не намерен всерьез что-либо менять. Его английский находится на начальном уровне. Это ограничивает круг местных жителей, с которыми он может общаться, до нескольких франкофонов. Он жаловался на преобладающую претенциозность единственному местному преподавателю кафедры романистики, с которым регулярно обменивался парой слов. Одним словом, в Упсале его вскоре стали считать настоящим французским интеллектуалом.

Образ Фуко как мрачного денди эффектно дополняется sportcoupé, в котором он с ревом проносится от Упсалы до Стокгольма, а иногда и до Парижа. Он выбрал не Citroën DS, уже считавшийся иконой дизайна в то время, и не шведский Volvo Sport P 1900, а бежевый Jaguar, полностью обтянутый черной кожей. В декабре 1956 года, что довольно символично, он съехал на нем в кювет. Фуко легко отделался. Тем болезненнее оказывается разрушение его сокровища. Заметно взволнованный потерей, он вынужден выслушивать на рождественской вечеринке нотации коллег об особенностях вождения на обледенелых дорогах: следует избегать резкого торможения и ускорения, а также резких поворотов руля. Осторожное вождение, которое никогда раньше не приходило ему в голову. Ни за рулем автомобиля, ни в жизни.

За работу.

Вопреки ожиданиям, безмятежная среда шведского среднего класса еще яснее дала ему почувствовать собственные амбиции. Отправился ли он на Крайний Север, чтобы по-настоящему проявить себя мыслителем? Или же, скорее, для того, чтобы максимально сосредоточиться на работе в Министерстве иностранных дел Франции на сменяющихся четырехлетних должностях?

Времени для размышлений в Упсале предостаточно. Кроме того, он не первый французский гений, отправившийся в Швецию, чтобы решительно прояснить свои взгляды: «Я – Декарт XX века, – кокетливо замечает он вскоре после этого в письме домой, – здесь я погибну. К счастью, без королевы Кристины в придачу» [133].

Нерешительность Фуко в отношении своих дальнейших планов проявляется не только в его противоречивых заявлениях парижским друзьям – Барраке он пишет, что приехал в Швецию, чтобы закончить thèse (сродни диссертации), а другим – что больше никогда не планирует браться за перо, – но и в том, что он подписал контракт на две популярные вводные книги, каждая объемом не более двухсот страниц. Согласно договору, одна из них должна была называться «История смерти», другая – «История безумия» [134]. В академическом плане это ни к чему не приведет, но, возможно, научит его фиксировать свои мысли более внятным (или вообще понятным для других) способом. Что до сих пор вызывает у него большие трудности.

Жанр «истории чего-то» пользовался огромной популярностью в издательском мире того времени и обладал большим рыночным потенциалом, как доказал историк Филипп Арьес своим бестселлером 1960 года «История детства». Вместо того чтобы излагать конкретные последовательности событий, этот так называемый жанр истории мысли повествует об историческом преображении культурных явлений, которые характеризуют человеческую жизнь: какая картина преобладала в средневековой Франции в отношении того, что называлось «детством»? Чем этот средневековый образ отличался от более позднего, классического, просвещенного или даже современного образа «детства»? Каковы последствия этих взглядов в отношениях с детьми, например в смысле правил и идеалов, которым соответствовали образовательные учреждения или даже повседневное воспитание детей дома? То же самое относится и к тем пограничным явлениям безумия и смерти, которым Фуко посвятил себя как дипломированный клинический психолог и философ со степенью.

Что такое человек?

Если королева Кристина, возможно, когда-то и подарила Декарту, уехавшему в Швецию в качестве придворного учителя, последний покой – он умер всего через шесть месяцев после прибытия от пневмонии или, как упорно подозревают до сих пор, от отравления завистливыми протестантами, – то в случае Фуко некая Каролина вернула его к жизни в Упсале. Точнее, это была «Каролина Редивива» – крупнейшая и старейшая университетская библиотека Скандинавии.

Только в 1950 году ее и без того внушительный фонд пополнился еще двадцатью тысячами томов по истории медицины и смежным дисциплинам благодаря пожертвованию частного коллекционера и хирурга Эрика Уоллера. В результате в библиотеке оказались почти все книги по этой теме, изданные в Европе до 1800 года.

В 1955 году был завершен специальный двухтомный каталог, в котором по отдельности были перечислены все сохранившиеся работы коллекции Уоллера. Когда Фуко открыл эти тома – вероятно, первый иностранный исследователь, сделавший это, – он понял, что в его распоряжении уникальный архив. Он почти полностью охватывает истоки того, что можно было бы назвать научно поставленным «вопросом о человеке». Тот самый вопрос, который лежал в основе всех прорывов во французских гуманитарных и социальных науках с начала 1950-х годов.

От Гегеля до Маркса и Гуссерля, от Канта до Кассирера, от Ницше до Фрейда, Хайдеггера и Сартра – за всеми мыслителями и их теориями в конечном счете стоит – или так казалось целому поколению молодых исследователей во Франции того времени – один великий вопрос: что же отличает людей от всех остальных существ? Их разум, способность к самосознанию или даже подсознанию? Их