Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

всего – и это оказывается решающим – в данных случаях интерпретация высказанных предложений наблюдения полностью определяется теорией, с целью верификации которой они предположительно высказываются.

Интерпретируется не только само предложение, но и прежде всего отношение предложения к предполагаемой причине его высказывания в определенной научной среде. Это означает, что базисные предложения, как якобы «чистые» утверждения наблюдения, уже пропитаны необходимой теорией – и, следовательно, их реальное значение далеко не просто «задано» до- или даже внетеоретически.

Из этого, по мнению Фейерабенда, следует лишь то, что базисные предложения не могут выполнять функцию, возложенную на них в рамках логического позитивизма – и именно на основании тех же критериев, которые и призваны их отличать. Следовательно, они также не могут служить их фундаментом и опытной базой, якобы свободной от теории.

Миф о данном.

Высказанное в манифесте Венского кружка требование «свести смысл каждого высказывания к простым высказываниям о том, что дано» оказалось всего лишь пустым словом. «Непосредственно данное» некогда являвшееся реальной основой всего научного мировоззрения, разоблачается как совершенный обман, более того, как тот самый мифический обман, который должен был быть раз и навсегда искоренен в рамках логического эмпиризма.

Докторская диссертация Фейерабенда фактически лишила всё движение логического позитивизма эмпирического позитивного фундамента, который оно, как предполагалось, должно было обеспечить. Всё теоретическое предприятие в своих фундаментальных посылках оказалось построенным на песке.

Это было особенно болезненно, учитывая, что критическое исследование теории базисных предложений Фейерабендом выстраивалось целиком на каскаде допущений его собственной школы. Но каскад оказался шатким или, по крайней мере, лишенным какой-либо реальной основы. Вместо того чтобы, как они когда-то надеялись, раз и навсегда просветить философию во имя науки и вывести ее из тупиков метафизики и диалектики, его собственный тупик теперь грозил стать еще более узким. И всё это в тот самый момент, когда традиция логического позитивизма получила институциональный импульс к развитию в англоязычных странах как восхитительно аполитичная форма философствования.

Работая над диссертацией, Фейерабенд, должно быть, не раз слышал пророческую фразу, которой его отвергли при первой попытке встречи в вестибюле дворца Витгенштейнов: «Господин Витгенштейн слышал о вас, но он не может вам помочь». Как он теперь понимал и демонстрировал в своей диссертации, этот ответ в доме Витгенштейна был адресован в первую очередь не ему, а всему философскому направлению, от имени которого он тогда выступал. А именно – венскому логическому позитивизму. В 1949 году ситуация была такова, что помочь ему было совершенно невозможно!

В его родном городе Фейерабенду не к чему было стремиться в области философии. Равно как и в личной жизни – после развода с Эдельтруд ему захотелось начать всё сначала. Только что окончивший университет с отличными оценками, он использует рекомендательное письмо своего научного руководителя Виктора Крафта для подачи заявки в Британский совет на стипендию в Англии:

Господин Пол Фейерабенд – самый лучший из моих учеников. Он написал отличную диссертацию. Пребывание в Англии было бы особенно полезно для его личного развития [125].

Весной 1950 года Элизабет Энском доверила своему молодому коллеге Фейерабенду еще не опубликованную рукопись «Философских исследований» для углубленного изучения. Поэтому целью Фейерабенда стала учеба у Витгенштейна в Кембридже. Однако в апреле 1951 года Витгенштейн скончался от давнего онкологического заболевания. Поэтому все пути теперь вели в Лондон, к Карлу Попперу и Фридриху Августу фон Хайеку. Лондон – венский запасный выход par excellence.

В конце концов, ему нужно было продолжать заниматься философией и проектом духовного просветления настоящего. Даже если в то время двадцатисемилетний философ – и не только он – не имел ни малейшего представления о том, какими должны быть следующие шаги.

II

Узкая имманентность (1957/1958)

М. Ф.

Швеция – история безумия. После трех лет работы преподавателем психологии в провинциальном университете Лилля Мишель Фуко устает от академической жизни. Неудачная любовная связь, столь же страстная, сколь и пьяная,   , , оставляет желать лучшего. Летом 1955 года он подает заявку на должность директора Французского института культуры в Упсале, Швеция. В Упсале, где располагался старейший и самый уважаемый университет Скандинавии, в то время проживало семьдесят тысяч человек – примерно столько же, сколько в Париже в XV веке. Идеальное место для экзистенциальной перезагрузки. Приехав с двумя чемоданами, Фуко в начале осеннего семестра поступает на работу в Maison de France[126].

«В нескольких сотнях метров отсюда, – описывает он другу свои первые впечатления, —

бескрайний лес, где творение начинается заново; в Сигтуне солнце больше не восходит. Из глубин этой бесплодности проступает только то, что хочется пережить заново: день и ночь, вечера под защитой четырех стен, фрукты, которые нигде не росли, и изредка мимолетная улыбка» [127].

Он сознательно выбирает тональность, в которой некогда работали Ницше, вдыхающий альпийский воздух, и Хайдеггер – в бурю из хижины в Шварцвальде. Отправляясь на север, Фуко предстает искателем мудрости, исцеляюще отстраненным от цивилизации. Нетронутая природа олицетворяет волю к фактичности, холод воздуха – ледяную ясность мысли, ночь – смелость заглянуть в бездну конечного, скудость комнаты – искомое стремление к существенному.

На то, что отказ Фуко от традиционных карьерных путей отнюдь не означает отказа от его познавательных амбиций, указывает уже заключительная фраза его последней чисто академической публикации под названием «Научные исследования и психология»: «Психология спасется, только вернувшись в ад» [128]. Или просто в место, наиболее близкое к нему, по мнению парижского интеллектуала, здесь, на земле.

В воображении прогрессивно настроенных интеллектуалов в ходе 50-х годов сформировался еще один, казалось бы, противоположный образ Швеции. А именно: реформистское государство всеобщего благосостояния, в котором все послевоенные системные противоречия находят чудесный синтез: защищенные права трудящихся – не в последнюю очередь социальная эмансипация женщин – и сексуальная толерантность. Все свободы потребительской и повседневной жизни, лишь смутно обещанные странами Варшавского договора, заключенного в 1955 году, стали социально-демократической реальностью в военно-нейтральной Швеции.

Стокгольмская весна.

Рекламируемый как одно из «лучших мест в сфере культурных связей», предлагающий «в целом наилучшие перспективы», особенно для «будущих писателей» [129], местный Maison de France оказывается четырехкомнатной квартирой в лаконичном бетонном здании; две комнаты служат личным жильем директора института, а две другие используются для лекций и показов фильмов [130].

Вскоре после мрачной эйфории первых месяцев Фуко оказался в том состоянии, когда в глаза бросаются в первую очередь негативные стороны нового места, а в памяти всплывают лишь утраченные достоинства покинутой родины. Мыслитель, и без того склонный к меланхолии, особенно недооценил последствия постоянного недостатка света и тепла. Когда в марте 1956 года всё еще не