Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

всё более абсолютным господством данного исключения должна была утвердиться, закрепиться и стать самодостаточной новая форма безумия – уникальный в истории человечества идеал общества без безумцев, то есть без признанного или даже публично допустимого Потустороннего для их господствующего разума. Отсюда и первоначальное название книги: «L’autre tour de folie» (в переводе: «Другой вид безумия» или «Обратная сторона безумия»). Согласно высказыванию Блеза Паскаля, процитированному Фуко в начале его работы: «Все люди неизбежно безумны, так что не быть безумцем означает только страдать другим видом безумия» [147].

Этот «другой вид безумия» возникает и утверждается в обществе, которое верит, что может учреждаться, осмысляться и развиваться исключительно в рамках позитивной науки, устанавливающей факты.

Необходимо написать историю другого вида безумия – того, посредством которого люди узнают друг друга в жесте суверенного разума, сковывающего своего ближнего, и общаются на беспощадном языке не-безумия; необходимо заново пережить момент этого заговора, прежде чем он окончательно восторжествует в царстве истины и возродится в лирике протеста [148].

Черт, черт, черт.

Основываясь на насыщенной источниками реконструкции предыстории этого заговора, Фуко разъясняет Просвещению обусловливающие его исключения, написав собственную «Диалектику Просвещения». Разница лишь в том, что, по Фуко, «вхождение в мир» фундаментального различия между разумом и безумием не обусловлено какой-либо закономерностью или направляющей исторической динамикой, а должно было быть раскрыто в его истоках просто как историческое событие. Или, иными словами, как нечто такое, чего не должно было быть и что не должно было произойти. В этом Фуко как автор книги «Безумие и общество» видит свою просветительскую миссию для современности: освободить инкапсулированную в своем собственном безумии разума современность от иллюзии необходимости ее становления – и, тем самым, от видимости ее исторической безальтернативности. Архивные раскопки как культурное самопросвещение:

Конститутивен жест, отделяющий безумие, а не наука, которая, как только это разделение осуществляется, вновь обретает покой. Изначальной является цензура, устанавливающая дистанцию между разумным и неразумным; отсюда и происходит присвоение истины разумом – она вырывается у неразумного как безумие, как заблуждение или как болезнь, и она весьма далека от нее. <…> Можно было бы написать историю границ – историю тех неясных жестов, которые забываются сразу же после их совершения, посредством которых культура отвергает нечто внешнее по отношению к ней <…> Спрашивать культуру о ее предельном опыте – значит спрашивать ее о разрыве, который является подлинным истоком ее истории. <…> каждый из них проводит на границах нашей культуры пограничную линию, которая в то же время является ее изначальным разделением [149].

В предисловии Фуко приводит примеры других первоначальных разделений или жестов исключения, существенных для установления «западного ratio»: разграничение Запада и Востока, разделение сна и реальности (как вариант разделения вымысла и факта), установление некоторых сексуальных запретов. О каждом из них, в соответствии с его исследовательским треком, можно было бы написать историю, аналогичную той, которой он посвятит себя в «Истории безумия», – истории строгого разделения разумного и неразумного. Она ведет от безумца в заточении через безумца, которого методично изучают как объект, наконец к третьему – психически больному, которого лечат от безумия.

Исключение через включение.

Используя богатые собрания Упсальской и Парижской библиотек в качестве источника, Фуко как историк безумия действует одновременно на трех уровнях описания, которые постоянно проникают друг в друга. С одной стороны, он реконструирует установление и исполнение вышеупомянутой «изначальной цезуры» на основе концептов, институтов, юридических и полицейских мер, охватывающих и организующих заключение лиц, признанных душевнобольными, в тюрьмы, приюты и работные дома. С точки зрения истории науки в узком смысле слова он прослеживает методы диагностики и лечения, которые разрабатываются, испытываются и совершенствуются на изолированных людях.

На третьем уровне рассматривается история литературных форм, в которых звучали голоса безумия или открытого неразумия, как, например, в «Похвале глупости» Эразма Роттердамского, в пьесах Уильяма Шекспира с их мудрыми шутами, в произведениях Пьера Корнеля и «Дон Кихоте» Сервантеса как прототипе европейского романа.

Динамика, которую Фуко определяет в отношении борьбы с безумием в начале Нового времени, – это исключение через включение, точнее, «жесткое разделение, состоящее в социальной изоляции, но вместе с тем в духовной реинтеграции»[150].

Эту динамику необходимо сначала понять физически и конкретно – и доказать: с начала XVII века, по словам архивариуса Фуко, «безумцев», в еще во многом неопределенном смысле этого слова, по всей Европе размещали именно в тех местах, где с раннего Средневековья прокаженные (а позднее и больные венерическими заболеваниями) были изолированы от остального населения и от которых, следовательно, было принято держаться на расстоянии. Безумие как болезнь духа, таким образом, сразу на нескольких уровнях занимает место проказы как болезни телесной. Если и рассматривается возможность лечения, то, как и в случае с преступниками того времени, оно заключается в принудительном труде.

Запертые в похожих на темницы камерах приютов, пациенты становятся объектом диагностической классификации и, таким образом, определяются в первую очередь как психически больные, а значит, нуждающиеся в лечении. Этот маневр Фуко отнюдь не считает невинным. Ведь с этого момента безумие в форме психического заболевания предстает лишь производным явлением, точнее, излечимым отклонением от разумно определенных идеалов психического здоровья, или даже от нормальной функциональности.

Клинически безумец – больной человек, и, следовательно, его можно вылечить, поскольку он также потенциально разумен. Ослабление неотъемлемых прав безумия, вытекающее из изначальной цезуры, отражается в динамике коммуникативных жанров, связанных с безумием: если безумие, по Фуко, вплоть до позднего Средневековья оставалось чистым, неотфильтрованным и ничем не ограниченным, то в эпоху Возрождения оно выполняет диалогическую функцию глупой, нарушающей табу критики; а после того, как его монолог в темницах затихает, о нем начинают говорить клинически авторитетно.

Великое заточение.

Период с 1657 по 1794 год, лежащий в основе реконструкции исключения через включение у Фуко, в точности соответствует периоду, в течение которого происходит становление современной философии субъекта на методологическом и научном уровне. Двумя важнейшими демаркационными работами этого периода являются «Размышления» Рене Декарта (1641) и трехтомная критика разума у Канта, которая начинается с публикации «Критики чистого разума» (1781).

В «Размышлениях» Декарта жаждущий знаний разум, согласно трактовке Фуко [151], впадает в скептицизм, который можно назвать вполне бредовым, даже параноидальным, для того чтобы обрести методологически прочное основание для своих интеллектуальных поисков. Это основание – мыслящая субстанция, самодостаточная и прозрачная для себя самой, полностью свободная от заблуждений: cogito ergo sum – я мыслю (разумно), следовательно я существую.

Возрождение выпустило на свободу голоса Безумия, сумев усмирить их неистовую силу; классическая эпоха, совершив неожиданный переворот, заставила Безумие умолкнуть. <…> Безумие для сомневающегося