Военврач из сорок первого. Том 2. Перелом - Арсений Громов

хватай! Едем! Машину! — И смершевцам: — Со мной. Оба. И ещё бойцов сколько-нибудь, кого Гордеев даст. Это, похоже, западня. Так что — оружие к бою, глядеть в оба. Но ехать надо. Там раненые.

Один из смершевцев, постарше, нахмурился:

— Товарищ военврач, нам велено вас беречь. Майор Лагода ясно сказал — никуда без него, особенно ежели пахнет западнёй. А тут прямо ею и пахнет. Может, обождём? Гонца к Лагоде, подмогу собрать?

— Пока соберём — раненые помрут, — отрезал Корнев. — Я врач. Я не могу обождать, когда люди кровью исходят, из страха за свою шкуру. Не для того живу. — Он закидывал сумку. — Но ты прав — пахнет. Потому едем малой группой, быстро, налегке, готовые ко всему. Заскочим, заберём раненых, выскочим. Если ловушка — будем драться и уходить. Гордееву передайте — пусть с взводом следом идёт, прикрытием, на случай. Всё. Время, мужики. Время не ждёт.

Он понимал, что делает глупость. Понимал, что Майнхард просчитал его, как просчитывают ход в шахматах, — поставил приманку, перед которой Корнев бессилен, и теперь Корнев шёл в неё, зная, что идёт. Но не идти он не мог. Это было сильнее расчёта. Это было то, чем он был, — врач, бегущий на стон. Майнхард изучил его за два года и нашёл единственную брешь в его броне, не закрываемую никаким знанием наперёд: он не мог бросить раненых. И бил именно туда.

— Дурак ты, доктор, — сказал бы Гордеев, будь он рядом. Но Гордеев был у себя, и пока добежал гонец, пока поднялся взвод — Корнев уже выехал. Малой группой. В сумерки. В излучину. В западню.

* * *

Хутор встретил их тишиной и кровью — и кровь была настоящая.

Это было самое страшное в замысле Майнхарда: он не подделал приманку. Раненые на хуторе и вправду были — настоящие наши раненые, из роты, что немец накрыл по-настоящему, отрезал и оставил. Корнев, заскочив в первую хату, увидел их — лежачих, истекающих, стонущих, без помощи, — и забыл на миг про всякую ловушку, потому что перед ним была работа, его работа, не терпящая отлагательства.

— Тимофей — жгуты, кровь! — Он уже опустился над первым. — Этого — срочно, кровит из бедра! Этому — клапан на грудь! Носилки готовь, грузим самых тяжёлых первыми, и — назад!

Они работали быстро, лихорадочно — Корнев, Тимоша, двое смершевцев на подхвате и подоспевшие бойцы. Корнев летал от раненого к раненому, останавливал кровь, вливал, грузил на носилки, в машину. Десять минут. Пятнадцать. Та холодная часть мозга всё это время не молчала — она кричала: уходи, это ловушка, он ждёт, пока ты увязнешь в работе, пока соберёшь всех в одну точку, и тогда захлопнет. Уходи с тем, что есть. Но раненые были, и их надо было грузить, и каждый лишний, кого успеешь, — живой, и Корнев тянул, тянул эти роковые минуты, забирая ещё одного, и ещё.

И Майнхард захлопнул — ровно тогда, когда Корнев увяз глубже всего.

Это случилось разом, профессионально, без единого лишнего звука до самого удара. Только что была тишина сумеречного хутора — и вот уже с трёх сторон ударили пулемёты, грамотно, кинжально, отрезая хутор от дороги, по которой пришли и по которой думали уходить. Захлопали мины — точно, по заранее пристрелянным точкам, по дороге отхода, по машине: машина вспыхнула первой же миной — Майнхард позаботился отрезать им колёса. Из посадки, из балки, из-за плетней поднялись маскхалаты — егеря, охотничья команда, много, со всех сторон, охватом, по-волчьи.

— Засада! Круговую! — заорал старший смершевец, и они залегли, и стали отстреливаться, но Корнев в первую же секунду понял ту холодную, ясную, безнадёжную правду, которую понимал всегда быстрее других: их обложили чисто. Профессионально. Не вырваться. Машина горит, дорога под огнём, кругом — кольцо, и кольцо это вяжет мастер.

Завязался короткий, отчаянный, безнадёжный бой. Смершевцы дрались зло, бойцы тоже, Тимоша палил из винтовки, прикрывая раненых в хате, — но против охотничьей команды Майнхарда, против пулемётов и охвата, у горстки не было шансов. Один смершевец упал, потом другой. Бойцов выбивали. Кольцо сжималось.

— Тимофей! — крикнул Корнев, перетаскивая раненого за стену, под прикрытие. — К раненым! Не высовывайся! Их не бросать!

И тут рядом грохнула граната.

Корнева швырнуло, ударило, оглушило — взрывной волной, не осколками, повезло, но оглушило крепко, мир качнулся, поплыл, в ушах встал ватный звон, как тогда, в воронке на Богородицком поле, в самый первый миг этой войны. Он попытался встать — ноги не держали, земля уходила. Сквозь звон и плывущую муть он увидел: маскхалаты совсем близко, бой кончается, его бойцы — кто лёг, кто поднимает руки. Увидел Тимошу — живого, целого, кинувшегося к нему, к оглушённому Корневу, заслонившего собой, что-то кричавшего, чего Корнев не слышал сквозь звон.

А потом над ним выросли серо-зелёные фигуры. Крепкие руки выкрутили оружие, заломили локти, вздёрнули. Корнев, оглушённый, плохо понимающий, болтающийся между явью и беспамятством, чувствовал, как его волокут, как волокут рядом упирающегося Тимошу, как кончается стрельба.

И сквозь муть, сквозь звон, перед ним возникло лицо.

Молодое. Холёное. Спокойное. В очках.

Майнхард смотрел на него сверху вниз — вблизи, лицом к лицу, впервые за два года не через дым, не через прицел, не через эфир, а вот так, в двух шагах, глаза в глаза. И на этом лице не было ни торжества, ни злобы. Было то, чего Корнев не ожидал и что было страшнее злобы: спокойный, глубокий, почти научный интерес. Так смотрит исследователь на редкий экземпляр, который наконец-то поймал живым.

Майнхард наклонился ближе. И сказал — по-русски, чисто, почти без акцента, тихо, так, чтоб слышал только Корнев:

— Здравствуйте, доктор. Наконец-то. — Он чуть улыбнулся — вежливо, без тепла. — Я ведь предупреждал — место выберу я. Вы пришли на раненых. Я знал, что придёте. Вы не умеете иначе. — Он выпрямился. — Не бойтесь. Я не для того Вас два года искал, чтобы пристрелить в грязи на хуторе. Это было бы расточительно. У нас с Вами будет долгий разговор. Очень долгий. Мне многое нужно у Вас спросить.

Корнев, оглушённый, не мог ответить — язык не слушался, мир плыл. Он только смотрел в эти спокойные глаза за стёклами очков и думал, проваливаясь в беспамятство, одно, ясно и горько:

«Вот и цена. Вот она. Я сам в неё