Моё немое кино - Евгений Альбертович Мамонтов

коньяка, сели играть в шахматы, и папа поставил ему мат на девятом ходу. Сыграли вторую партию. Мат на двенадцатом. Тогда дед смирился со своим поражением и «выдал» за этого штатского мою маму. Он сам так говорил – «выдал».

Мама была воспитана в строгости, и ей не хватало этой строгости от моего слишком мягкого папы. Ругаясь с ней, папа отстреливался загадочными фразами: «С тобой надо общаться, перечитав Ницше!» Мама не понимала, в чем заключается оскорбление. (Я тоже ничего не понял.) Но она догадывалась, что какое-то оскорбление здесь есть, и, прищурившись, яростно шептала что-то в ответ. Папа пытался объяснить ей «психологический механизм происходящего». Но мама не верила в этот механизм и даже не хотела про него слушать, потому что уже верила в строгого, сурового Бога, который заменил ей строгого отца-отставника. Как это и пытался объяснить ей мой папа. А мама кричала в ответ и держала в руках большую белую тарелку, на которой обычно подавали к столу торты, она торопливо вытирала это блюдо полотенцем, и я все смотрел, как она вытирала и как она поставила его потом на стол, аккуратно по самому центру. А я думал, что она бросит блюдо об пол и разобьет, видел так в кино. Но в жизни все по-другому. Потом я часто представлял, как все это будет в суде, когда понял, что дойдет до суда. Я представлял людей в зале, и как я даю присягу говорить только правду, а потом отвечаю на вопросы; как папа произносит речь, и как мама произносит речь, как судья стучит молотком и призывает публику к порядку. И тоже вышло все не так. Не было, оказывается, никакого зала, никакой публики, никакой присяги. Вообще ничего не было. Была очередь в коридоре, а потом крохотная комнатка, вроде нашей кухни, покрашенная до середины стены желтой краской. Я не знаю, как умудрились впихнуть в эту комнатку три письменных стола, причем за каждым из них шел какой-то «процесс». И мы тоже посидели и пошептались за своим столом и что-то подписывали, подписывали. На желтом, оплывшем от слоев краски подоконнике стояло алоэ в рыжем горшке, а за ним, за решеткой окна, проезжал по хмурой улице автокран с желтой выдвижной стрелой. Теперь я знаю, как выглядит суд.

«Милый Родя! Имею удовольствие сообщить тебе о наших новостях… Новости чудесные. Да и как быть другим новостям, когда о. Палладий так добр к нам, не оставляет нас буквально ни на день своими заботами, наставляет зрелость и пестует юношество. Сказочный эльф с крыльями не мог бы проявить столько кротости и терпения, сколько проявляет о. Палладий. Пульхерия же Александровна никак не нарадуются его водительству. Ну просто иногда смотришь и удивляешься, как человек может так долго радоваться и не устает, никак не нарадуется. Да, теперь уже мы все поняли, что должны довериться ему вполне. (Такова, видно, наша доля, Родя, если не будет какого-либо чуда свыше.) О. Палладий совсем простой человек и позволят нам называть его просто – Петр Петрович. Ему так идет это имя! (Если ты понимаешь, о чем я говорю)».

Я ничего не понимаю, честно говоря, не въезжаю в этот прикол. Что у нее на уме в пятнадцать лет? Какие-то другие игры. Я в такое не играл в ее годы.

«А если понимаешь не совсем, то спроси Федора Михайловича. За сим остаюсь твоя любящая сестра Дуня». Если я Родя, Маша – Дуня, кто тогда Федор Михайлович? Наш папа? Вообще меня утомляют эти ее чудачества. Я не понимаю, как можно так долго играть в эту игру и чем она интересна. Кто такие все эти дурацкие – Петр Петрович и Пульхерия Александровна? И я кто такой в этой игре? Лучше бы в покемонов играла. Я однажды рассердился и так и написал, прямо спросил. А Маша мне ответила: «Т 83». Это что за квест такой вообще? Ну, если шутит, то, значит, все в порядке, думаю.

А может, это и есть покемоны? Сейчас все модно на русское переделывать, может, их теперь переименовали на Петров Петровичей разных? Я специально открыл в сети энциклопедию покемонов. Нет таких!

* * *

– А девушка у тебя есть?

Вот как будто мы теперь с ней уже такие друзья и я должен ей все рассказывать.

Наверное, их там, в школе полиции, учат психологии. Как разговаривать. Как проникнуть в психологию преступника. А разве у меня психология преступника?

Она улыбается. На этот раз искренне. Я смутился. И она улыбается. Если я смутился, значит, у меня не преступная психология. Не закоренелая, во всяком случае. Преступники не стесняются. У них же нет морали.

* * *

С Лизой мы часто разговаривали по телефону, а виделись редко, хотя живем по соседству. Она постоянно на этих своих танцах и еще ходит на курсы испанского языка. «Ах, Лиза, Лиза! На что ты тратишь свою жизнь!» – хотелось воскликнуть мне. Я так в книге читал какой-то. Не помню. И зачем испанский? Сейчас модно учить китайский. Все вокруг китайское, и китайцев больше миллиарда. А она мне говорит, что испанский второй по значимости язык после английского. На нем говорит вся латинская Америка. «Китай ближе», – сказал я. «Нет, в культурном смысле, я считаю, что нам ближе латинская Америка». – «Это потому что ты танго танцуешь!» – сказал я. «И поэтому», – кивнула она.

Я не люблю танго. Особенно когда Лиза танцует. Она как-то раз пригласила меня в эту их студию, просто посидеть, посмотреть. Раньше я считал себя человеком широких взглядов. (Так мой папа говорил моей маме, когда отказывался идти с ней в церковь и соблюдать посты. А мама ему отвечала: «Ну вот и проявляй эту свою широту!» – «Хорошо! Тогда давай сегодня в церковь, а завтра…» – заводился папа и от волнения не знал, что подобрать. «Куда! – с разгоревшимися глазами наступала на него мама. – Куда завтра?!» – «В цирк», – торопливо отвечал папа. «Знаю я твой цирк!!» – усмехалась мама. А я не понимал, что, собственно, плохого в цирке, хотя я его и не люблю; животных жалко, а клоуны не смешные…)

Сам не знаю. Танец танго красивый. Музыка тоже. И Лиза хорошо танцевала. Но я ушел расстроенный. Вот бывает ведь, когда все хорошо, а тебе от этого плохо! Почему?

Но иногда у Лизы все-таки выпадало свободное время, и тогда мы гуляли по набережной вдоль реки или ходили в кино.

Однажды мы договорились, и я ждал Лизу в кинотеатре,