Взрывные грибы - Виктория Кравцова

величие, а именно вес: слоистые плиты окаменевшего хитина, каждая дороже моей жизни и тяжелее городских ворот, и все это надо носить. Корни-лапы вросли в черную пропитанную миазмами почву так глубоко, что вырвать их было бы больнее, чем умереть, а умереть я не мог.

Вот этого я в чужой голове не ожидал. Скуку.

Тысячелетия в центре Споровой Ямы, и ни одного дня, чем-то отличного от предыдущего. Я жрал все, что забредало в лес. Все оно было пресным, как жеваная древесина: плоть, кровь, магия роста, снова плоть. Я хотел, чтобы это кончилось, и точно знал, что не кончится, и это знание было хуже боли.

Потом пришла вспышка.

Она прорезала дрему, как раскаленный клинок проходит старое масло. Холод. Чистая безжизненность, ничего в ней не цвело и не собиралось цвести. И я — тысячетонная тварь, отменившая для себя смерть, — обрадовался.

Не испугался. Обрадовался.

Я потянулся к этой искре всем необъятным собой, и в этом движении не было ни ярости, ни расчета, только предвкушение первого за тысячу лет непресного куска.

— Пыльные Мозги и ржавые котлы!

Я сел на подстилке рывком, и подстилка поехала. В груди будто засела пронзительно холодная змея, что впрыскивала в кровь раз за разом вместо яда навязчивые чужие воспоминания. Ледяной пот заливал глаза. Правая рука не слушалась — я ее отлежал, и первые несколько мгновений это было хуже всего остального, потому что руки у меня в том сне не было вовсе, а была плита хитина.

Я подышал сырым спертым воздухом Грибницы. Воздух был мерзкий, знакомый и целиком мой.

— Доброе утро, Владыка Кошмаров! — радостно пропищал Спорыш, свешиваясь с моего плеча. Паразит сиял ровным синим, ничего не разделяя. — Ты так ворочался и рычал во сне, что Ткач Спор даже попытался отойти на пару шагов, решив, будто ты превращаешься во второго Узурпатора.

— Он отошел или попытался?

— Попытался, — сказал Спорыш. — Потом передумал и стоял над тобой всю ночь. Жутко, между нами.

Оранжевые губки истлели и оставили горстку теплого пепла. Ткач и Мясник стояли на страже неподвижными статуями, сливаясь с тенями. Одиннадцать бойцов Ледяного авангарда стояли шеренгой там, куда я вчера отогнал их от тепла, и трава под ними хрустела инеем. Двенадцатый стоял на шаг дальше и вполоборота, и под ним не хрустело, а чавкало.

Гончая за корнем оттаяла окончательно и теперь смердела так, что я почуял ее раньше, чем вспомнил про нее. Спорыш от туши давно отвалился и спал всю ночь в моем воротнике, распухший и довольный.

Я обошел стоянку, проверяя, чем располагаю к утру.

Мясник за ночь просел на левую заднюю: сустав, который я после Зиккурата так и не тронул, разошелся не насквозь, но ходить он теперь будет с раскачкой. Подтягивать его на месте — это опять паста, опять четверть склянки. Я решил, что дойдет и так, а если не дойдет, то ему в любом случае предстоит идти недалеко.

У Синицы под грудиной наросла корка из смерзшегося сока. Я отколупнул ее ножом, птица дернулась и клюнула меня в костяшку — не сильно, но и не в шутку. Мертвые не дергаются от боли. У мертвых нет боли. Я записал это себе в тот же список, куда попали мыши, которых она таскает, и в котором к этому дню было уже три пункта.

Ткач стоял там, где я его оставил вечером. Не в той же позе — в той же точке.

— Ты стоял тут всю ночь.

— Да.

— Зачем?

Он не ответил. Я подумал, что за тысячу лет в стазисе под Печатью Янтаря у миконида могли выработаться свои отношения с ночным временем, и лезть туда не стал.

Реагенты выглядели хуже всего. Паста на дне склянки, и дно уже проглядывало сквозь нее рыжими пятнами. Стилус сточен так, что упирается в оправу. Костной муки — на два узла, может, на три, если экономить и не чихать. Три пузырька эссенции разложения я в счет не брал: они не на опись, они на дракона. Мешочек с могильной землей я развязал, посмотрел внутрь, увидел там ровно столько, сколько там было все эти дни, и завязал обратно.

На тысячу тел этого не хватало никак. Ни на тысячу, ни на пятьсот.

Значит, поднимать придется не по одному.

— Мне снилась скука многотонной ящерицы, — сказал я, поднимаясь на затекшие ноги. Посох лег в руку и отдал бодрящим холодком: резерв налился обратно до края. — Он почувствовал наш вчерашний лед. Он знает, что мы здесь.

— И?

— И обрадовался.

Спорыш пошел серым по всей шляпке и надолго заткнулся — редкое зрелище, я даже пожалел, что не мог его продлить. Потом он вытянул усик, и на конце щупальца оказалась толстая ядовито-желтая гусеница с пульсирующими красными пятнами.

— Раз так, тебе нужно хорошо подкрепиться перед битвой! Смотри, какую прелесть я поймал! Чистый протеин! Хрустит на зубах, как свежий желудь, а на вкус… ну, почти как гнилая ежевика!

Я молча отвел усик тупым концом посоха. Один раз я его послушал, и оно потом уползло под корень.

— Ты даже не попробуешь! А если бы попробовал, ты бы понял…

— Я вчера понял.

Остатки печеного корня нашлись в подсумке. Я сжевал их без удовольствия и запил все той же мутной водой из фляги. Корень тяжело улегся на дно желудка, где и остался лежать до вечера.

Что меня не отпускало — так это скука. Не залы, не вопль, не лопающиеся стебли. Скука. Тварь, к которой я шел торговаться за золото, ждала меня как первое развлечение за тысячу лет, и это, если подумать, ставило меня в один ряд с бродячим шутом. Шута не боятся. Шута зовут к столу.

Я потоптался на месте, соображая, годится ли это как преимущество, и пришел к выводу, что годится, только раньше времени об этом лучше не думать: додумаю — начну на это рассчитывать, а рассчитывать на настроение ящерицы, весящей больше городских ворот, я не подписывался.

Впрочем, кое-что подписывать все же пришлось, и подписал я это сам себе. В контракте написано «изгнать или уничтожить». Ни в одном пункте не написано «переварить».

Курганы лежали вокруг и никуда не собирались. Посох я всадил в рыхлую землю, пахнущую застарелой смертью, и он вошел до половины: почва здесь принимала железо охотнее, чем живых.

— Ткач, на позицию.

* * *

«Юные адепты обожают тратить недели на идеальную подгонку костей для одного единственного скелета. Но когда враг берет числом, вся ваша изящная