В эту минуту истории. Политические комментарии, 1902–1924 - Валерий Яковлевич Брюсов

Естественная граница Болгарского народа идет сначала по Дунаю, Черному морю и Архипелагу до Халкидонского полуострова, а отсюда по границе нынешней Македонии до Сербии и далее по современной линии так, что к Болгарии присоединятся Восточная Румыния и все турецкие провинции на восток от Македонии. Но главным препятствием такого деления является город Константинополь, на уступку которого вряд ли согласятся другие державы. Во всяком случае если произойдет расширение границ Болгарии, то к югу, по обозначенному нами направлению.

Что касается до Сербии, то идеальная граница ее находится между Дравой, Адриатическим морем, Этером, Македонией и Болгарией, хотя вряд ли могущественный сосед Сербии, занявший в последнее время Боснию с Герцоговиной, Далмацией и Славонией — даст возможность присоединить эти провинции к сербскому государству. Легче можно ожидать, что Австро-Венгрия удержит за собой свои владения с Боснией и Герцоговиной, а Сербии придется удовольствоваться Албанией и двумя провинциями на Севере от Македонии. Трудно сказать, устоит ли Черногория против вековой вражды сербов, но воспринимая их геройскую оборону против турок и имея пример Швейцарии — можно ожидать, что они сохранят свою независимость.

Теперь остается знаменитое именем государство Эллинов. Нельзя не заметить, что его границы в настоящем виде слишком узки, так как всех Греков на Балканском полуострове около 3 000 000, а на Элладу их приходилось не менее 2 миллионов. Они населяют города на берегу Архипелага, острова Ци<к>ладские, Тассо, Крит и др., потом Македонию и Этер. Эти провинции вместе с южной Албанией, Халкидонским полуостровом составляют географическую область народа Эллинов и должны бы были войти в состав их государства.

Таким образом, весь Балканский полуостров разделится на 3 большие государства, причем Босния, Герцоговина, Далмация и Славения могут или присоединиться к Сербскому государству или остаться под властью Австрии. Но повторяем: такого географически идеального деления ожидать невозможно. Скорее в предстоящем разделе Балканского полуострова дипломатия решит многое на основании своего соображения, а не этнографии и свободе отдельных наций.

Борьба с клерикалами во Франции

Борьба церкви с государством нигде не достигает такой остроты, как в католических странах. Причин этому много. Католическая церковь — учреждение международное не только в идее, но и in re[30]. У нее поныне есть единый глава, воплощающий ее стремления и притязания. Она с особой решительностью развила и поддерживает учение о первенстве духовной власти над светской и т. д. В историческом ходе событий победа постоянно остается на стороне государства. Шаг за шагом, век за веком, оно вытесняет церковь изо всех областей политической жизни. Из двух мечей, о которых когда-то говорил Бонифаций VIII и которые оба должны были направляться единой волей, — остался только один, и тот не в руках церкви.

Во Франции уже революция провозгласила принцип безраздельного господства светской власти. Во время революционного правления церковь была лишена всякого участия в государственных делах. Религия была обращена в дело совершенно личное. Наполеон нашел нужным восстановить договор с Ватиканом, «конкордат». Правительство опять взяло церковь в свое ведение. Оно предоставило церкви некоторые самостоятельные права (напр<имер>, учреждать училища), официальные почести и стало платить жалованье клиру. Реставрация 1814 года удержала конкордат. Из позднейших французских правительств монархические всегда дружили с церковью, хотя до полного мира никогда не доходило: церковь чувствовала себя все же униженной.

Знаменитый «Syllabus», изданный Пием IX в 1864 году, в сущности осуждал весь строй современного государства. Иначе и не могло быть. Современная западная государственность, сознательно или бессознательно, — социалистична. Она ищет своего последнего основания в земном начале — в народном суверенитете. Задачи, какие она себе ставит, имеют значение только при позитивных предпосылках, при убеждении, что назначение государства — поудобнее устроить жизнь граждан, позаботиться, чтобы они были сыты и чтобы им было весело (panem et circenses![31]). Эта государственность по самой своей сущности должна быть враждебна всему, где есть мистический элемент, — церкви, религии.

Третья республика во Франции, с самого своего возникновения, начала решительную борьбу с последними остатками церковной самостоятельности в государстве. И по мере того, как власть переходила все более и более к радикальным партиям, ожесточенность этой борьбы усиливалась, потому что сторонники церкви, клерикалы, по естественному чувству сопротивления, все теснее сближались с монархическими партиями. Еще недавно, в марте этого года, герцог Орлеанский писал: «Более чем когда-либо события доказали теперь неразрывную связь между делом церкви и делом короля… Для французской церкви независимость и спасение существуют только в монархии». К непобедимой логике исторических событий, делавшей из сторонников современного государственного строя врагов Риму, примешивалась естественная вражда двух политических партий.

Мы присутствуем при последнем акте борьбы. Конечно, и здесь на первом плане, видные отчетливо и явно, стоят не «церковь» и «государство», а только клерикалы и радикалы: на наших глазах ведут борьбу две парламентские партии. И радикалы только говорят, что хотят «освободить народ от власти суеверий», в действительности же стремятся ослабить еще больше католическую партию и лишить ее возможности влиять на избирателей. Клерикалы же одушевлены вовсе не заботой о «царствии Божием на земле», а злобным желанием сломить во что бы то ни стало торжествующих республиканцев, или хотя бы причинить им побольше неприятностей. Но независимо от воли всех этих наемных делателей истории, от всех этих профессиональных политиков, в руки которых отданы теперь судьбы Франции, независимо от воли г-на Комба, самодовольного в своем цинизме, и от воли фабрикантов ликера, монахов-чертозинцев, — во Франции все же совершается важное историческое событие. Франция, в свою очередь, подступила к моменту отделения церкви от государства, к полному разрыву — как государство — с Римом.

В самой истории борьбы больше забавных анекдотов, чем серьезного содержания. Правительственная партия, подсчитав голоса, была заранее уверена в победе и держала себя с наглой самоуверенностью более сильного. Ее ораторы не считали нужным тратить энергии, и речи их были до смешного бессодержательны. Ораторы оппозиции говорили, но зная, что защищают безнадежное дело, заботились более всего о красивости речи. Они доказали, что искусство произносить «бессмертные» фразы еще не вымерло во Франции. С обеих сторон было сказано много неуместного. Радикалы показали еще раз, что под «свободой», о которой они кричат, надо разуметь свободу исповедывать их, т. е. «радикальные» мнения. Все другие взгляды и убеждения они считают не только вздорными, но и непременно нечестными, постоянно намекая, что их противники держатся этих мнений ради каких-либо корыстных целей. Духовные конгрегации, о распущении которых шла речь, обвинялись в