Вечно молодой. Почему мы умны, талантливы и несчастны, или как найти себя в мире возможностей - Александр Некрасов

с шести лет знают, что Дед Мороз – это уставший родственник, а чудеса случаются только по акции. Они недоверчивы, как старый кот из подвала, и живут, будто забыли, что вообще можно жить иначе. У них нет розовых очков, у них сколиоз и геморрой.

И вот он приходит в терапию. Садится, смотрит внимательно с обреченной вежливостью. И твоя задача, как психолога, не просто сказать «все будет хорошо» (это они слышали в детстве между оплеухой и обещанием), а как-то аккуратно встроить им обратно потерянного внутреннего ребенка. Того самого, у которого глаза сияют, потому что ему просто интересно, что будет дальше.

Настоящий «внутренний ребенок» рождается из зрелости. Мы не будем бежать обратно, в пластмассовое далеко. Мы будем беседовать с Сенексом – внутренним старцем. Который вдруг разрешит себе расслабиться, улыбнуться, достать альбом с наклейками и не рассыпаться от этого в пыль.

Когда мы становимся старше, то вступаем в мир Сенекса (Senex – лат. «старик»). Он также имеет полярные характеристики. В положительном смысле он уравновешенный человек, обоснованный, терпеливый, добросовестный, не склонный к риску и контролируемый. Здесь он предстает архетипом мудрого старика. Отрицательная сторона Сенекса – цинизм, жесткость, материализм, нежелание меняться, отсутствие чувства юмора.

Он является противоположностью Пуэра, хотя их следует рассматривать как две стороны одной медали. Мы распознаем молодость, зная возраст; мы осознаем старение, вспоминая, какими мы были в молодости.

В нас живут оба: один – бесшабашный Дионис, вечно на старте, и другой – серьезный Аполлон, с планом на пять лет вперед. Первый мечтает о смысле, хочет все и сразу, второй – подбивает отчеты постепенно и по графику. Плохо, когда рулит только один: ты либо улетаешь в облака и забываешь заплатить за электричество, либо накапливаешь килотонны ответственности и внезапно обнаруживаешь, что вся жизнь была чек-листом.

Пуэр мечтает о многом. Сенекс усердно работает. Соотношение варьируется от человека к человеку. Оба архетипа живут внутри нас, и оба необходимы для психологически здоровой жизни. Односторонний дисбаланс в любом направлении нежелателен.

И все бы ничего, но иногда Пуэр умирает слишком рано – и тогда человек живет, как бы не живя. Полуживой, полуотказавшийся, наполовину выключенный. Он утратил магию настоящего момента. Его можно узнать по взгляду: он не смотрит, он сканирует. И тогда, чтобы ожить, нужно не просто «вспомнить детство», а пробудить в себе того, кто еще способен удивляться. Кто не все знает. Кто может ошибаться и все равно продолжать.

В своей работе «Сенекс и Пуэр» Джеймс Хиллман пишет: «Мы стремимся к этому слиянию в нашей собственной жизни. Мы стремимся к превращению конфликта крайностей в союз единства двух противоположностей. Наше время и его стремление к исцелению требуют, чтобы два конца соединились, чтобы наша вторая половина, такая близкая нам, такая похожая на нас, как тень, которую мы отбрасываем, вошла в круг нашего света».

Хиллман подчеркивает, что проблема начинается тогда, когда одна фигура подавляет другую. Когда Сенекс превращается в морализующего, контролирующего, циничного надсмотрщика, а Пуэр – в безответственного, мечущегося беглеца. Их дуэт необходим: юношеское видение нуждается в мудрости возраста, а тяжесть возраста – в живости мечты.

Мудрец обычно появляется в ситуации, когда необходим хороший совет, но его невозможно получить самостоятельно. Когда привычные ориентиры стираются, когда человек, сгорбившись над жизнью, обнаруживает, что компас внутри него молчит – тогда он и возникает. Этот смысл, скрытый в хаосе жизни, компенсирует это состояние духовного дефицита глубокими знаниями.

Этот архетип дремлет в коллективном бессознательном с начала истории. Он пробуждается всякий раз, когда времена меняются, ибо, когда люди сбиваются с пути, они ощущают потребность в проводнике или учителе.

Он прошел сквозь века, меняя имена, но сохраняя интонацию. В британских преданиях он носил бороду Мерлина, в «Божественной комедии» – профиль Вергилия. У Ницше он облачился в форму Заратустры, говорящего с холодной высоты. У Юнга – стал личным Филемоном, обитателем внутренней пустыни. Он представляет собой высшее прозрение, живую личность, с которой Юнг не был тождествен и которая научила его психической объективности, реальности психики.

Он может говорить языком шаманов – тех, кто держит на себе хрупкий мост между видимым и невидимым. Мудрец-шаман знает: неофит, ступающий на путь, прежде всего должен умереть. Или, по крайней мере, отдать то, что считал собой. Для шамана весь мир пронизан жизненной силой, или маной, которая связывает все живые существа с Анима Мунди (Мировой Душой).

В современной популярной литературе Мудрый Старец появляется, среди прочих, как Йода из «Звездных войн», волшебник Гэндальф из «Властелина колец» и профессор Дамблдор в «Гарри Поттере».

Мудрый Старец является во снах в облике короля, мага, врача, священника, профессора, дедушки или любого другого человека, наделенного властью. Архетип духа появляется не только в облике человека, но и как «реальный» дух, а именно, как призрак умершего, или, реже, как существо, например, карлик, гном, домовой или говорящее животное.

У любого архетипа есть хорошие и плохие черты. Темный Мудрец отрезан от мира и других. Есть интеллектуалы, которые превосходно читают лекции и разбираются в сложных философских или научных концепциях, но не способны, например, справляться с эмоциональными конфликтами в отношениях. Он запирается в башне из систем, в утонченном высокомерии, где люди превращаются в абстракции, а сочувствие – в логическую ошибку. Такой старец способен объяснить все, кроме того, зачем жить. Он предпочитает схемы чувствам, формулы – живому телу, дистанцию боли. Более того, их раздражает сама мысль об использовании какого-либо иного способа восприятия, кроме рационального.

Теневая сторона архетипа Мудреца редко допускает иное мышление, кроме собственного: он признает лишь ту тропу, по которой сам когда-то прошел и победил. В этом его трагикомедия – знание становится позолоченным пьедесталом, да и сам он тоже как будто сделанным из позолоты. Даже частичная истина, обнаруженная им в час интеллектуального подъема, превращается в догмат – абсолют, которым он размахивает, как жезлом. Так появляется сциентизм – не наука, а ее метафизическая пародия, когда рациональное мышление начинает претендовать на монополию, на реальность. Все остальное: религия, психология, искусство, человеческая душа – снисходительно объявляется субъективными «мнениями», ненадежными метафорами, кивками в сторону тумана.

Он может стоять на берегу озера, среди вечерней тишины, и не видеть ничего, кроме энтропии. Он не ощущает аромат весны, потому что занят классификацией листьев. Его сознание острое, но слепое – неспособное обнять реальность, не разложив ее на элементы.

Жизнь, однако, не сводится к логике. Самые важные решения приходят как прыжки через пропасть. Верой, не доказательством. Понять свой путь мы можем только задним числом,