Гарбзадеги - Джалал Але Ахмад

бродяжничества; весь год они скитаются в поисках элементарного ресурса – воды, кочуют с летних пастбищ на зимние и обратно. Однако наша внутренняя и внешняя политика – в их руках. Они официально являются хранителями границ и «друзьями шаха», это дань, которую они получают. Они оставляют на своем пути разрушения, страх, запустение. Их вожди участвуют в торжественных мероприятиях и при каждом случае шлют поздравительные телеграммы. Но они представляют постоянную угрозу для тех, кто стремится к спокойной оседлой жизни на их территориях. Хан Башта всё еще взимает ежегодную дань с нефтяной компании; хан племени Хайат-и-Давуди по праву претендовал на контроль над землями острова Харк, отданного консорциуму. Хан кашкайского племени правит из Швейцарии[208] и ждет шанса вернуться домой и соединить небо и землю (мы видели, как варварски поступило правительство с дворцом и жизнями кашкайцев на новый 1341/1962 год в Фирузабаде,). Бахтияры помалкивают, но то по той причине, что многие из них со времен Конституционной революции приблизились к трону, стали сенаторами, руководителями САВАК и так далее.

Чтобы что-то сдвинуть в нашей стране, надо в первую очередь посадить на землю кочевников. Причем без применения насилия – вопреки сложившейся традиции. Нет; выделить на душу населения определенное количество воды и посевной земли; приобрести для каждой племенной группы современные сельхозорудия, за которые можно будет расплатиться излишками скота; обязать каждого члена племени финансово участвовать в строительстве жилья, медицинских и образовательных центров, а также мастерских в селах – вот точно взвешенный и логичный способ. До тех пор, пока фундаменты сельских домов не заменят столбы шатров, пока все мужчины и женщины племени не освоят методы сельского хозяйства, пока не сядут за парты их дети, – все попытки реформ в этой стране останутся демагогией, ложью или инфантилизмом. Такова реальность, но политика властей в отношении племен состояла в том, чтобы предоставить кочевников самим себе, дабы они продолжали гнить в гарантированной бедности и болезнях, дрожать от страха перед засушливым годом, чтобы в итоге у них не осталось никакой жизненной силы, а от них – никакого следа.

Шестьдесят – семьдесят процентов нашего гордого населения живет в поселках, которые я уже вкратце описал – и в этой книге, и в книгах «Ауразан» и «Татнешинхайе булуке захра»[209]: селения эти день ото дня становятся всё более запущенными и обезлюдевшими, в то время как новые города разрастаются, подобно раковым опухолям. Город раздувается и без всякого плана, без водопровода и электричества, без улиц, без телефонной связи и канализации расползается в разные стороны. С чем же еще сравнить его, как не со злокачественной опухолью? Из сел мы выдавливаем крестьян и переселяем их в города, которые отличаются от сел только тем, что там можно изредка получить сезонную работу, а в сельской местности нет и ее. На протяжении последних десяти лет в результате псевдомодернизации, увеличившей класс мелких земельных собственников, положение села стабильно ухудшалось. Если бы начали создавать этот класс двести лет назад, то к сегодняшнему дню имели хотя бы подлинную конституционную форму правления. Сегодня же требуются кооперативы. Практика раздробления земель с целью создания класса мелких собственников давно устарела. Делить землю – значит чинить величайшее препятствие на пути механизации сельского хозяйства. Как машина не приемлет системы мелких участков, так и мелкий собственник не имеет возможности приобретать современные механизированные сельхозорудия. Учитывая наш специфический индивидуалистический нрав, невозможно поверить, что большинство селян добровольно объединятся, чтобы вложить средства в приобретение машин для деревни. Здесь я остановлю свой анализ и отошлю читателя к очень подробному плану сельского хозяйства, который мой друг Хосейн Малек вынес на общественное рассмотрение в нескольких номерах журнала «Ильм ва зендеги» («Наука и жизнь»)[210].

До тех пор, пока села не избавлены от гнета военной обязанности, пока продолжают действовать чары городов, пока наводят ужас кочевые племена, в деревню не придет процветание. Пока до деревень не дотянутся дороги и дома не осветит электричество, пока не появится хотя бы одна машинно-ремонтная станция на каждые тридцать – сорок сел, до тех пор нельзя будет говорить о механизированном сельском хозяйстве. И пока мы не откажемся от идеи мелких собственников, пока не наладим обучение механиков в каждой сельской школе, машина останется для деревни чужой и будет появляться там, лишь неся с собой разрушение, хаос и смятение.

Города – бесформенные раковые образования – ежедневно поглощают всё больше западной продукции. Упадок, отсутствие корней и безобразия делают их похожими друг на друга. На каждом перекрестке в центре площади – статуя согласно приказу; крыши базаров обрушиваются; районы города оторваны один от другого, отсутствуют вода, электричество, телефонная связь, социальные службы. Нет ни общественных центров, ни библиотек; мечети, как текие, так и хосейние[211], разрушаются. Нет ни партийных центров, ни клубов, ни мест для прогулок – парков, бульваров. В лучшем случае – один-два кинотеатра, лишь возбуждающие низменные инстинкты. Места бессмысленных увеселений и убийства времени. Кинотеатры не предлагают ни разумных развлечений, ни возможности для социально значимого духовного роста. Смело можно сказать, что в нашей части света они становятся детской копилкой, куда еженедельно каждый горожанин бросает по два-три тумана, чтобы акционеры Metro Goldwyn Mayer[212] становились миллионерами.

Властители душ наших горожан – кинотеатры, государственное радио и иллюстрированные журналы. Все они способствуют конформизму, превращают людей в копии друг друга: одинаковые дома, одежда, чемоданы, пластиковая посуда, позы и выражения лиц. И, хуже всего, одинаковый образ мыслей. Вот наибольшая опасность нашей новой волны урбанизации.

Если так опасен конформизм в мыслях и жизни развитых, создающих машины обществах – настолько опасен, что превращает людей в рабов машин, – то он вдвойне опасен для нас, всего лишь потребителей машин; он порабощает нас с удвоенной силой. Западный слуга машин, по крайней мере, имеет понятие о демократии, поскольку политическая партия есть продолжение машины. У нас же нет партий, а наши религиозные общины с их школами слабеют день ото дня, притом что государство уходит корнями примерно к эпохе Деция[213]. Горе нам, если в такой ситуации мы окажемся слугами машин и при этом все на одно лицо! Не останется ни корня, ни ветвей. В стране, подобной нашей, громадные формирующие мысль инструменты не должны контролироваться крупными корпорациями (как, например, телевидение в Америке – но мы не Америка) или государством (как, например, радио, но мы – не одна из стран за железным занавесом). В развивающейся стране, подобной нашей, такие инструменты должны служить общественному благу и