Моё немое кино - Евгений Альбертович Мамонтов

она опаздывала. А когда прибежала, оказалось, что я забыл дома деньги. Со мной такого никогда еще не было. Все потому, что я слишком усердно готовился. Я сначала надел джинсы, а потом передумал и надел брюки. Я решил, раз в кинотеатре есть гардероб и можно сдать куртку, то я надену брюки и белую рубашку, чтобы она, в смысле – Лиза, поняла, что не только эти ее танцоры танго могут ходить в белых рубашках. Хотел еще галстук надеть синий, но потом передумал. А вот кошелек остался в заднем кармане джинсов. Мне даже жарко стало. А Лиза говорит, ну, ничего, мол. Мы пошли ко мне за деньгами. До этого у меня в гостях только один раз была девушка. Даже не девушка, а девочка. Это было в третьем классе. Я пригласил одноклассницу Светку к себе домой посмотреть на ежа, которого на самом деле у меня не было. На этот раз я был уверен, что деньги у меня дома есть. Но нервничал почему-то больше. А в третьем классе шел себе и насвистывал. Да… С годами мы что-то теряем…

Мы поднялись на двенадцатый этаж, я открыл дверь и сказал: «Милости прошу в нашу холостяцкую берлогу». И у меня сразу как-то заломило внутри от досады на себя. Вот зачем я так сказал? Это же совсем неостроумно!

До этого нашу «холостяцкую берлогу» посетила только одна женщина. Новая папина знакомая с его новой работы. Герда Николаевна. И мой папа именно так ей сказал, открывая дверь: «Милости прошу в нашу холостяцкую берлогу». А Герда Николаевна, высокая и на высоких каблуках, сказала, что у нас красивый вид из окна. А я подумал, какое у нее ненастоящее имя. Как будто она его сама себе в детстве выбрала, когда играла в «Снежную королеву», и так с тех пор и ходит с этим именем, и все еще играет. Она все время так смотрела и так говорила.

Но Лиза, кажется, ничего не заметила. Кажется, не обратила внимания на мои слова. Может быть, она уже давно в душе думает, что я, типа, придурок, и уже не удивляется?

На этот сеанс мы все равно опоздали, у нас с Лизой было время до следующего.

– Кофе или чай? – спросил я.

И папа мой так же спрашивал.

– У вас красивый вид из окна, – сказала Лиза.

Мне стало смешно. Лиза вопросительно повернулась. Я мотал головой, дескать, нет, ничего, просто.

– Ну, скажи, – пристала она, – чего ты? И сама уже улыбалась, ожидая смешного.

– Да вспомнил просто, как однажды…

И тут я остановился, потому что уже приготовился наплести какую-нибудь чушь. Я испугался, что сейчас совру и Лиза это как-нибудь вдруг узнает по каким-нибудь приметам.

– Ты чего?

– Ничего, – сказал я.

Она смотрела на меня уже без улыбки.

– Я только что чуть не соврал тебе, – сказал я.

– Почему?

– Я смеялся, вспоминая одно, а рассказать тебе хотел про другое. А про то, о чем смеялся, – не хотел рассказывать.

– Ну ладно, не рассказывай, – сказала Лиза. – А что это? Это что-то плохое? Почему же ты тогда смеялся?

– Нет. Нет, – сказал я и стал ходить по комнате, поднимая и опуская руки, как делал мой папа, когда пытался объяснить что-нибудь моей маме.

– Я просто вспомнил, как в гости к моему отцу приходила одна знакомая и он тоже спросил ее «чай или кофе», а она тоже сказала «у вас красивый вид из окна».

– Ну?

– Все.

– А что тут такого? Почему ты не хотел мне об этом рассказывать, а хотел соврать?

– Не знаю…

Тут кофе закипел в турке и брызнул на плиту. Конфорка зашипела, задымилась. Запахло как в кофейне. Всегда у папы сбегает. А у меня в первый раз.

Я принес серые жемчужные чашечки. Сам не понимаю, как они очутились у нас в багаже. Мама их так любила. Видно, перепутали при разделе имущества. У меня, например, оказался плюшевый медведь моей сестренки. Но потом она написала мне, что нарочно его положила, на память мне и папе. Представляете, я заплакал, когда прочитал эту ее СМС про медведя. Я не говорил раньше, но теперь, когда поспорил, что год только одну правду, пусть будет правда, ладно. А до этого… мне кажется, что родители даже удивлялись тому, какой я бесчувственный, никак не реагирую на их развод. Хожу играть в баскетбол с пацанами. «Он огрубел. Это нормально. Это переходный возраст», – слышал я, сам того не желая и, как назло, натыкаясь на эти негромкие, тактичные фразы.

Налил кофе.

– Расскажи мне, вы же недавно здесь живете? Почему сюда переехали?

«Отлично!» – подумал я. Но тут меня осенило – ведь можно быть честным!

– Мне не очень хочется об этом рассказывать, – сказал я.

А потом все равно взял и все рассказал, потому что после этой фразы что-то открылось, и мне стало нетрудно рассказывать. Даже легко.

– Да. Кошмар, – сказала Лиза, выслушав меня.

– Почему? – удивился я.

По-моему, это было не то слово. Какое-то совсем не подходящее. Фальшивое. Мне стало жалко, что я все рассказал, и снова тяжело.

Я вышел на кухню как будто бы снова за кофе, а сам стоял и смотрел в окно. Камень пролетел сверху стремительно вниз. Но, не долетев до земли, расправил крылья и свернул за угол. И я позавидовал воробью. Как ему хорошо вот так! На подоконнике стояла пепельница, и в ней остались два окурка в губной помаде. Герда Николаевна курила сигареты Vogue.

Фильм был дурацкий. Баллон с Жустиком такие любят.

– А что ты делал целый год? Когда не учился? – спросила меня в темноте Лиза.

– Ничего.

– Как можно ничего не делать?

Я испугался, что, может быть, я соврал или так могло показаться. Я стал вспоминать, что же я делал… И тут мне вдруг – не знаю, как сказать, – ну, прямо как будто зажгло внутри. Я посмотрел на Лизу. Ее глаза блестели в темноте. Иногда я понимаю, что делать чего-то нельзя, и тогда мне становится сладко и холодно внутри, и я все равно делаю.

И я сказал:

– Я прочитал полное собрание сочинений Ленина.

Тут на экране что-то взорвалось. Все стало там рушиться и падать. Лиза поглядела на меня. Слова про Ленина были совсем непохожи на правду, а я ведь дал ей клятву, что не буду врать. Она смотрела на меня и не могла понять, а в ее глазах отражались все эти взрывы и пламя.

А я спокойно сказал:

– Это шутка.

Шутить ведь