Царь. Книга 2 - Никита Хорошев

В этот миг всё внутри Гаврилы похолодело. Как бывшему сыну боярскому, воспитанному отцом-воином, ему не нужно было объяснять законы осады. Разъяренная толпа обложит заборы князя Барятинского в несколько колец. А князь и его прихлебатели вроде приказчика Клима, оказавшись в капкане, запрут глухие дубовые ворота изнутри. И тогда вся челядь, все холопы и кабальные, находящиеся на подворье, окажутся заперты в клетке с напуганными, взбешенными волками. Еды на всех не хватит. Но главное — Барятинский может сорвать злость на своих же рабах.

А там оставалась его семья. Матушка Пелагея. Маленькие Илюшка и Ваня. И сестрёнка Дуня, которой едва минуло одиннадцать, но приказчик Клим уже бросал на неё плотоядные, сальные взгляды.

«Упредить,» — ударило в мозг.

Гаврила рванулся с места. Он не пошёл — он полетел, расталкивая плечами гудящих мужиков, сбивая с ног замешкавшихся, перепрыгивая через продавленные в весенней грязи лужи. Ноги, не знавшие усталости, несли его вверх по крутому склону, мимо дымящих кузниц посада, напрямую к тыльникам боярских дворов.

Счет шёл на минуты. До подворья Барятинских было около версты крутого подъема. Он слышал, как за его спиной нарастает грозный, ритмичный гул — это посадские люди, вооружившись чем попало, выдвигались вслед за ним, стекаясь к воротам родовитой знати со всех концов города.

Влетев на улицу, ведущую к главному въезду княжеского двора, Гаврила увидел, что там уже царит полная паника. Княжата, посланные на площадь и теперь хлестающие коней, спасаясь бегством от гнева народа, влетали во двор. Приказчик Клим, красный, потный, с растрёпанной бородой, метался у распахнутых тяжелых створок, оря дурниной:

— Запирайте! Засов двигай, иродово племя! Рогатины на тын волоки! Чернь сбунтовалась!

Гаврила не стал соваться в главные ворота. Он скользнул вдоль высокого, сложенного из заостренных бревен тына в обход, туда, где стена подворья опасно нависала над крутым, заросшим голым кустарником склоном Нижнего Судка. Здесь, у самых задворок, располагались вонючие клети, где князь держал свою тяглую скотину — волов, лошадей и кабальных людей.

Он знал одну гнилую лесину в заборе, которую можно было отодвинуть, если навалиться всем телом. Гаврила упал в грязь, протиснулся сквозь узкую щель, обдирая спину до крови о щепу, и вывалился прямо к навозной куче заднего двора.

Среди дворовой суеты его никто не заметил. Воины князя со звоном натягивали тегиляи и тащили на гульбище чаны с маслом. Гаврила тенью метнулся к крайнему, самому ветхому сараю. Рванул хлипкую дверь на себя.

Внутри, в полумраке, пахло сыростью и безнадежностью. Мать, бледная как полотно, прижимала к себе ревущего четырёхлетнего Ваньку. Семилетний Илюшка испуганно жался к сестре, а Дуня, с расширенными от страха глазами, сжимала в руках тяжёлый деревянный рубель для печи — её детское, жалкое оружие против того кошмара, что творился снаружи.

— Гаврюша! — ахнула мать, едва не выронив младшего. — Слава Богу! Что там деется-то? Клим орал, чтоб все мужики дворовые колья брали, князь говорит, чернь умом тронулась, убивать нас идут!

— Не чернь, матушка. И не бунт это, — задыхаясь от бега, бросил Гаврила. Он шагнул к ним, сгребая в охапку их ветхие узелки с самым необходимым пожитком. — Государь проклял тех, кто нас в кабале держит. Указ читали с его печатью крестоцеловальной! Долги наши малые сгорели, а мы теперь — государевы люди!

Пелагея замерла, неверяще глядя на сына.

— Государевы? Господи…

— Слушайте меня в оба уха, — Гаврила схватил мать за плечи, приводя в чувство. — Город берёт бояр в осаду. Ворота сейчас запрут наглухо. Останемся здесь — сдохнем с голоду вместе с ними, а то и Клим со злобы прирежет, за то что под государев полк уйти должны. Уходим. Сейчас же! Берите только узелки, бросайте тряпье!

— Дык куда ж мы⁈ — слезы брызнули из глаз Пелагеи.

— Главное уйти с подворья, там видно будет!

Он подхватил на руки Ваньку. Илюшку, бросившегося к нему, толкнул обратно к Дуне.

— Держись за сестру крепко. Матушка, за мной след в след.

Они выскользнули из клети. Во дворе творилось сущее светопреставление. Со стороны главных ворот раздался оглушительный, тяжелый удар — это огромный дубовый засов с лязгом лег на кованые скобы. Тут же снаружи, словно прибой бьющий в скалу, накатил многотысячный рёв. Осада началась.

— Кто там бегством спасается⁈ А ну стой, холопье мясо! — раздался сзади визгливый крик.

Гаврила обернулся. В десяти шагах от них стоял приказчик Клим. В одной руке он сжимал тяжелый арапник с вплетенным свинцом, в другой — тесак. Его поросячьи глазки злобно сузились, узнав должников.

— Корсачий выродок… — Клим сплюнул в грязь. — Сбежать удумал под шумок? Князь велел всех на стены гнать, камни таскать! А ну марш обратно в хлев, не то я тебе сейчас брюхо вспорю!

Пелагея тихо вскрикнула, закрывая собой Дуню.

Но Гаврила не попятился. Он опустил братишку на землю. Медленно, не отводя взгляда от приказчика, поднял правую руку, демонстрируя костяной шибаток на большом пальце. Глаза молодого воина, лишенные и тени былой рабской покорности, смотрели с холодной, степной безжалостностью.

— Кабала изорвана государевым словом, Климушка, — тихо, но так, что приказчик вздрогнул, произнес Гаврила. — Я сын боярский, государев ратник. Шагнешь ближе — сам тебе глотку вырву.

Клим, привыкший к покорности забитых людей, на мгновение опешил от этого ледяного спокойствия и уверенности. Этой секунды Гавриле хватило.

— В щель! Быстро! — рявкнул он матери.

Пелагея, протолкнув в дыру в заборе Дуню и Илюшку, подхватила Ваньку и сама с трудом пролезла наружу. Гаврила шагнул следом.

Клим, опомнившись, взревел и кинулся к нему, взмахнув тесаком. Но Гаврила не стал убегать. Он резко подался вперёд, перехватывая занесенную руку приказчика за запястье своей огрубевшей от тяжелой работы пятерней, и с силой, вложив весь вес тела, крутанул её на излом. Клим истошно завыл, выронив тесак, и рухнул на колени в конский навоз.

Не тратя больше на него ни секунды, Гаврила скользнул в щель забора.

Они оказались на крутом, скользком от талой глины склоне оврага Судки. Снизу ревела вода. Цепляясь за голые кусты и корни деревьев, обдирая ногти, они начали тяжелый спуск, уходя всё дальше от осаждённого двора.

Выбравшись наконец на противоположную сторону оврага, на дальнюю границу пушкарской слободы, они остановились перевести дух.

Гаврила оглянулся. Брянская крепость на Покровской горе и высокие терема удельной знати, обнесённые тыном, возвышались над городом. Теперь они были окружены плотным, черным кольцом посадского люда. В лучах бледного весеннего солнца зловеще поблескивали сотни вил, топоров, самострелов,