Передовой отряд смерти - Вилли Кубек

Время тянется нестерпимо медленно, ждешь не дождешься, пока явится твой сменщик. Уже в 3 часа утра пролетает четверка русских ночных бомбардировщиков. По обе стороны от меня, как и вчера, в 50–100 метрах расположились наши пулеметчики.

3 октября 1942 г

Сегодня вторая годовщина моей солдатской службы. Как все-таки летит время! До сих пор все было переносимо, да смилостивится надо мной судьба и дарует мне и третий такой же год.

С рассветом, в 4.30 утра, мы снова собираем пожитки и с оружием возвращаемся к нашим бронемашинам.

Поскольку днем русским ничего не стоит заметить нас, оставляем на светлое время суток только один пост — на кукурузном поле.

На завтрак ели только поджаренный на масле хлеб — больше ничего нет. После завтрака нам с Бенцелем приказано спуститься вниз к ручью на разведку.

Спускаемся по тому же участку горы, где ночью стояли в охранении, в долину, через которую протекает ручей.

Спуск довольно крутой, проходим метров 30 через густой, дремучий лес. Русло ручья здесь пересохшее.

Как индейцы, пробираемся через лесную гущу вдоль ручья примерно 300 метров и наконец обнаруживаем воду. Под крышку заливаем прихваченные с собой канистры и, обливаясь потом, идем назад. Наконец можно хоть по-человечески помыться.

Сегодня снова интенсивный артобстрел. Наши батареи, включая 6-ствольные минометы, долбят какое-то расположенное примерно в 5 километрах селение, преграждающее нам путь через предгорья к Орджоникидзе.

Около 11 часов меня вызывают к командиру — сдать солдатскую книжку. Пришло время и мне отправиться в отпуск домой. Страшно обрадован.

После этого приказано снова карабкаться наверх и стоять там в охранении. Оттуда прекрасно видно в бинокль, как наша артиллерия продолжает молотить занятое русскими селение.

Оттуда доносится шум боя, похоже, часть селения уже в наших руках, но тут заговорили «Катюши». Во второй половине дня в небе множество бипланов, но наши зенитчики и пара истребителей вскоре прогоняют их.

Наша «рама» часами кружит в воздухе. Около 17 часов спускаюсь, ужинаю, намазываю колбасным фаршем пару кусков хлеба и беру их с собой в нашу землянку.

До 18 часов беседуем о том о сем, потом ложимся спать.

С 23.20 до 1.40 ночи стою в охранении. Мыслями я уже в отпуске. Меня сменяет Фрёбель, и я снова ложусь на узкое жесткое ложе — собственно, на дно траншеи, через которую переброшены несколько бревен.

Внезапно меня будит Фрёбель и с волнением в голосе сообщает, что, дескать, примерно в 50 метрах в тростнике заметил чью-то тень. Выкрикнул: «Стой, кто идет?» — ответа никакого. Он хотел выстрелить, да пулемет отказал. Осмотрев оружие, оттягиваю рукоятку затвора и убеждаюсь, что затвор не так вставлен. Разумеется, выстрелов не жди.

Так надо было из автомата пальнуть, говорю ему. Фрёбель отвечает, что, мол, и автомат заело.

Я беру пулемет и даю короткую очередь как раз туда, где мой напарник заметил странную фигуру. От стрельбы проснулся Кёрбер, с соседнего поста приходит унтер-офицер Шассе. Вместе осматриваем местность и обнаруживаем подстреленную нами лошадь.

В такой темнотище всякое может привидеться. Но мы все равно довольны — в кромешной тьме бьем без промаха. А ведь вместо этой несчастной лошади вполне могла пожаловать и разведгруппа русских.

В 4.30 снова возвращаемся к своим бронемашинам.

4 октября 1942 г

Вот и настал долгожданный момент — первый за 2 года службы отпуск на родину!

Прибыв к бронемашине, тщательнейшим образом умываюсь, после чего укладываю вещи. Решил прихватить на всякий случай и полтора литра подсолнечного масла.

Покончив с этим, прощаюсь с товарищами, кое-кто отдает мне письма, чтобы я довез их до ротной канцелярии — все же скорее дойдут по назначению.

Только в 8 часов я наконец уселся в коляску мотоцикла, чтобы уехать. Всего тебе наилучшего, Кавказ!

Дорога, по которой мы следуем, ужасная — рытвины, колдобины, пылища страшная. Радуюсь, что мы, кое-как одолев эти проклятущие два десятка километров, прибываем в селение, где разместилась наша рота.

Зайдя в канцелярию, узнаю, что мне дали в нагрузку чуть ли не мешок писем. Что поделаешь — ради товарищей я готов на все.

Получаю на руки отпускное свидетельство и докладываю по инстанции об отбытии. От нашего кухонного императора унтер-офицера Хоппе получаю буханку хлеба, банку рыбных консервов и свиной жир.

Между тем прибывает почта с родины, я получаю бандероль и несколько писем. Время близится к 10 утра.

В 11 часов удалось сесть на грузовик, который отвез меня на 30 километров в наш тыл. Каким образом мне добираться с Кавказа в мое родное местечко Фёльпке под Магдебургом — целиком и полностью моя забота.

Во всяком случае, поездом по расписанию явно не удастся.

Уже довольно скоро я нашел еще один грузовик, который доставил меня в Гнаденбург. В Гнаденбурге мне пришлось прождать битый час, потом еще на одном грузовике переехать 20-тонный мост через Терек, потом ехать вдоль реки в Моздок мимо разрушенной церкви.

По чистой случайности мне удалось сесть на грузовик, в котором в Прохладный ехали саперы. То есть туда, где 11 сентября я был ранен и где потерял столько боевых товарищей.

Дорога на Прохладный идет вдоль железнодорожной линии. На подъезде к Моздоку стоят два поврежденных русских бронепоезда. Рельсовый путь снова восстановлен саперами с помощью русской рабсилы. За дорогу меня пропылило чуть ли не насквозь.

Потом я понял натуру водителей обоза — они страшно боятся ехать до Прохладного, мотивируя это тем, что, дескать, минувшей ночью русские подвергли город страшной бомбардировке.

Поэтому они решили переночевать в каком-то селении неподалеку от города. В поисках этого селения мы проехали километров 20, но так ничего и не нашли. Пришлось снова возвращаться на трассу, но, пока мы плутали, успело стемнеть.

В конце концов проехав еще с десяток километров, мы набрели на какое-то совсем крохотное село и переночевали в огромном помещении, принадлежащем сейчас Имперской службе трудовой повинности.

5 октября 1942 г

Вот уже успел миновать первый день отпуска, а я еще торчу у Терека. В 5 часов мы снова едем в Прохладный. С грузовика меня ссадили как раз у дороги, ведущей в Георгиевск.

Направляюсь в первый попавшийся дом, как следует умываюсь, съедаю кусок пирога, присланного мне во вчерашней посылочке, и записываю несколько строчек в дневник. По улице постоянно идут машины. Время — 8.30. Мне надо в Георгиевск, но увы — приходится довольно долго ждать попутной машины. Что-то не спешат они выехать из города.

Наконец, часа через два меня подбирает грузовик, идущий на Солдатскую.