Тело власти и власть тела. Журнальная фотография оттепели - Екатерина Викулина

во время полета[433]. С экрана телевизора также снят Валерий Быковский[434]. На обложке «Огонька» Леонов парит в космическом пространстве[435]. В предыдущем номере – его маленькая фигура в чреве космоса и пуповина, связывающая его с кораблем[436]. Черно-белое изображение и визуальные помехи делают этот кадр еще более похожим на рентген или УЗИ.

Автоматизм технического оборудования, доведенный до взаимопонимания человека и машины, может проиллюстрировать случай с автопортретом Павла Поповича, сделанным им в состоянии невесомости[437]. Будучи в полете, он повернул к себе кинокамеру, включил и слегка толкнул в дальний угол. Аппарат застрекотал, поплыл по кабине, не выпуская пилота «Востока–4» из виду. Кадр из этого фильма приводится в журнале.

Маттиас Швартц полагает, что космонавты не похожи на героев оттепели, что на космической орбите продолжает действовать идеальный герой сталинского времени, «целиком и полностью подчинивший свое тело несгибаемой воле»[438]. В качестве аргумента автор приводит факты их физической и психической безупречности. Космонавты действовали наподобие «биомашин», они стали частью дистанционно управляемых и просматриваемых с Земли спутников-кораблей[439].

В свою очередь Вячеслав Герович объясняет это тем, что советские конструкторы, стремившиеся обеспечить безопасность полета, пытались избежать непредсказуемого поведения человека в экстремальных условиях. В связи с этим космонавтов тренировали так, чтобы выработать у них автоматизм действий и превратить их в идеально работающие на орбите машины[440]. Характерно, что подобные черты Герович отмечает и у американских астронавтов, от которых тоже требовалась жесткая дисциплина, то есть они также были частью управляемой техники[441].

В то время как конструкторы считали, что автоматизация и строгое соблюдение инструкций экипажа лучше всего гарантирует безопасность, космонавты отмечали, что в чрезвычайной ситуации нередко требуется правила нарушать. В результате человека рассматривали как часть технологии, которая должна всегда функционировать в соответствии с правилами, но в то же время от космонавтов ожидались такие качества, как инициативность и изобретательность[442].

Вячеслав Герович утверждает, что космонавты как напоминали своих прототипов, летчиков сталинской эпохи, так и отличались от них[443]. По мнению исследователя, миф о космонавтах находил свое основание в сталинском каноне с его стахановцами и отважными авиаторами. Схожесть усматривается также в том, какими почестями были окружены космонавты, во внимании к ним средств массовой информации – подобно сталинским «соколам», они служили примером для подражания для своего поколения. Разница же обнаруживается в том, что космонавты столкнулись с фундаментальным противоречием между публичной деятельностью и своей профессиональной идентичностью. Достижения космонавтов превратили их в знаменитостей, которые агитировали за коммунистические идеалы, призывали к миру во всем мире, но при этом оказались вне своей профессии[444].

Можно согласиться с тем, что образ космонавтов был тесно связано с темой подвига, жесткой дисциплины, воли и преодоления, которые были характерны и для сталинского времени[445]. Имело место также сращение человеческого тела с машиной, но в этом также заключалась и утопия шестидесятых, тяготевших на уровне образов к такого рода гибридности. Тем не менее, несмотря на важность этой черты в репрезентациях космонавтов, можно утверждать, что в слиянии машины и человека безусловный приоритет был за последним. На это, в частности, указывает живая эмоциональность космонавтов, за которой пристально наблюдают фоторепортеры, фиксирующие их непосредственные реакции и открытые жесты. Все это свидетельствует о том, что фотографические изображения космонавтов принадлежат именно оттепельному визуальному ряду[446]. Члены семей космонавтов были также вовлечены в орбиту массмедиа: внимание прессы превратило их в персонажей звездной хроники.

Образы космонавтов необходимо рассматривать в контексте публикаций, в связи с тем или иным медийным форматом, учитывая особенности функционирования репрезентаций в периодических изданиях оттепели. Если такие журналы, как «Огонек» и «Советское фото», еще встречаются в качестве источников в работах исследователей, то издания, ориентированные, например, на советских женщин, остаются фактически неосвоенными, хотя они представляют совершенно иной ракурс репрезентаций космонавтов и их личной жизни.

Новая образность находит свое основание не только в смене политического климата, но связана с изменениями в медийной сфере в годы оттепели. Расширение печатной продукции, увеличение тиражей, поворот в сторону визуальности, появление новых полиграфических возможностей и фотографической техники – все это вместе работало на популяризацию образов космонавтов и во многом определило их канонизацию в рамках советской культуры.

Медикализация тела в советской фотографии оттепели

Медицинская политика в СССР

Рассмотрим процесс медикализации в годы оттепели, определим его распространение и влияние на сферы общественной жизни[447]. Исследуя этот аспект телесной репрезентации, мы обратились к материалам журналов «Советское фото», «Огонек», «Советский Союз», «Советская женщина» и к специализированному журналу «Здоровье», выпускавшемуся с 1955 года. Издание было ориентировано на широкий круг читателей, о чем свидетельствуют статьи на популярные темы, написанные доступным языком, и служило проводником медицинских идей в массы.

Исследование медицинских образов позволяет выявить властный дискурс, представления о здоровом и больном теле, роль врачей в социуме, реконструировать политику государственного здравоохранения в изучаемый период. При анализе снимков мы также обратились к подписям, предлагающим нужное прочтение визуального материала.

Медицинский дискурс во многом определял советскую телесность, что проявлялось и на уровне институциональных изменений, подчиняющих жизнь медучреждений, и на уровне репрезентаций. Советская политика с начала своего существования уделяла медицинским вопросам огромное внимание. Уже в первые годы после революции создан ряд научных учреждений, целью которых была охрана общественного здоровья. Основные усилия в 1920-е годы направлены на профилактику и борьбу с эпидемиями; в 1930-е годы решались экономические задачи, и медицина локализировалась на производстве. В послевоенный период происходят значительные перемены: увеличивается объем средств, выделяемых из госбюджета на здравоохранение, растет число врачей[448]. Медицинские услуги теперь доступнее для населения. В годы оттепели санитарно-профилактическая медицина уступает место лечебно-профилактической. Это заметно по визуальному ряду: со страниц журналов производственная тематика уходит на второй план, появляется больше материалов, посвященных отдыху и лечению в санаториях. Тема туризма, свободного отдыха становится особенно популярной к концу 1950-х годов.

Медицинская помощь населению в СССР приобретает новый размах: растет число лечебных учреждений, в том числе специализированных (инфекционные, психиатрические больницы), развивается сеть санаториев и домов отдыха, увеличивается число медработников, появляются в деревнях амбулатории и больницы.

Ориентацию на повсеместное распространение медицинской помощи иллюстрирует излюбленный сюжет: врачи на вертолетах, спускающиеся с небес подобно ангелам-хранителям, готовые прийти на помощь в любую минуту. «Сейчас вертолет превратится в операционную: у чабана Ж. Малкарова острый приступ аппендицита», – сообщает подпись к снимку в журнале «Здоровье»[449]. На снимке Александра Становова женщина в белом халате машет приземляющемуся вертолету