Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

мой взгляд, упор, изначально сделанный в письмах на обвинениях в «ереси», «идолопоклонничестве и других преступлениях против нашей святой веры», «суевериях, лживых утверждениях и прочих преступлениях, касающихся оскорбления Божественного величия», предполагавших проведение церковного процесса. Официальная позиция Парижского университета, рассматривавшего колдовство как иллюзию, т. е. как одну из разновидностей ереси, являлась совершенно законным основанием для подобного шага.

Впрочем, существовало и еще одно обстоятельство, делавшее обвинение в ереси и рассмотрение дела в церковном суде единственно возможными в данном случае: оно заключалось в особенностях процессуального права. Средневековое светское законодательство признавало проведение уголовного процесса только по месту жительства обвиняемого или по месту совершения преступления, т. е. в суде первой инстанции, куда следовало направить арестованного. В основе этой нормы лежали принципы действия сеньориального суда, обладавшего правом юрисдикции над всеми местными жителями, как свободными, так и зависимыми, а также над вассалами сеньора. Передача преступника в суд вышестоящей инстанции (каковым во Франции первой трети XV в. являлся Парижский парламент) могла состояться только в случае подачи этим человеком апелляции, что само по себе предполагало проведение предварительного следствия на месте[513]. Таким образом, рассмотрение дела Жанны д’Арк в светском суде оказывалось крайне затруднительным: ее невозможно было отправить ни в Лотарингию (откуда она была родом), ни в Компьень (где она была схвачена), поскольку эти территории находились под властью французского короля, а не английских войск.

Что же касается церковного процессуального права, то оно базировалось примерно на тех же принципах, что и светское. Согласно 37-му канону IV Латеранского собора (1215), официалам запрещалось вызывать в суд людей, проживавших на расстоянии двух или более дней пути от места заседания[514]. Однако при рассмотрении «дел о вере» принято было считать, что преступник совершает свои злодеяния постоянно и повсеместно – везде, где находится[515]. Судить его, таким образом, мог любой суд, в том числе и тот, который произвел арест[516]. Еще в 1184 г. папа Люций III издал буллу Ad abolendam, согласно которой епископы и архиепископы обязаны были не менее одного раза в год объезжать свои епархии и диоцезы в поисках подозреваемых в ереси и других преступлениях против веры. Если же такой человек ухитрялся сбежать, церковный, а впоследствии и инквизиционный суд сохранял над ним право юрисдикции, где бы он ни находился[517]. То же касалось и обвиняемых, задержанных и содержавшихся в светских тюрьмах: их также надлежало передать инквизитору или его представителю[518]. Судебным чиновникам короля, баронов, графов и прочих сеньоров следовало оказывать этим последним всяческую помощь[519]. Таким образом, объявление Жанны д’Арк подозреваемой в «преступлениях против веры» предполагало автоматическую передачу ее в руки Инквизиции и было единственной возможностью судить ее по месту заключения – на территории, подвластной англичанам. Заявляя о необходимости церковного инквизиционного процесса, Парижский университет и английская администрация предотвращали тем самым любые процессуальные вопросы, связанные с юрисдикцией по данному делу. Никто отныне не мог усомниться в правомочности руанских судей и потребовать передать Деву в иные судебные инстанции.

Тем не менее можно, как кажется, с уверенностью утверждать, что процесс против Жанны д’Арк, начавшийся зимой 1431 г., практически сразу вышел из-под контроля столичных теологов. Выбор обвинения, которое следовало предъявить девушке, занял у епископа Кошона и его коллег целых два месяца и не привел к ожидаемым результатам. Характер задаваемых в ходе следствия вопросов свидетельствует, что судьи не обратили особого внимания на рекомендации Парижского университета, оставив в стороне обвинение в ереси и сконцентрировавшись на обвинении в колдовстве, которое рассматривали как реально существующее явление.

4. Inquisitio Ex Officio

Причин столь неожиданного для всех заинтересованных сторон изменения хода процесса, на мой взгляд, было несколько. Прежде всего следует учитывать слухи, окружавшие Жанну на протяжении всей ее недолгой карьеры – ту самую репутацию (fama), на которую обязан был опираться любой инквизиционный процесс в своей первой фазе – inquisitio ex officio, представлявшей собой собственно допросы обвиняемого[520]. О восприятии Жанны как ведьмы руанским судьям было, безусловно, известно. Информация о проходивших в то время во Франции и близлежащих регионах достаточно многочисленных ведовских процессах, знание основных элементов, составлявших обычное в таких случаях обвинение, также должны были отразиться на содержании вопросов, которые задавали руанские судьи. Кроме того, их особому вниманию к возможным занятиям колдовством, вне всякого сомнения, способствовала манера девушки давать показания.

4.1. Логика построения допросов

Как полагает большинство исследователей, никакой особой логики в построении допросов на процессе 1431 г. не существовало[521]. Однако, на мой взгляд, имеющиеся в нашем распоряжении материалы дела (даже при учете вторичного характера латинского текста по отношению к французской «минуте») свидетельствуют, что процесс шел отнюдь не хаотично: между вопросами, задаваемыми обвиняемой, обнаруживалась явная внутренняя связь. Таким образом, происходила не обычная аккумуляция знаний, которые только собранные вместе способны были создать необходимый для вынесения решения эффект (в чем, безусловно, состояла цель любого светского уголовного процесса). Напротив, каждая следующая тема, затронутая судьями, хоть и порождала новые вопросы, была обычно тесно связана с предыдущей, логично вытекала из нее.

Резкую смену направленности допросов следствие по делу Жанны д’Арк демонстрировало всего несколько раз: очевидно, что делалось это лишь в том случае, когда обвиняемая категорически отказывалась продолжать разговор на предложенную тему или просила об отсрочке. Так, 27 февраля 1431 г. девушка не пожелала в течение ближайшего года уточнять, какие именно откровения получал в свое время «ее король» (rex suus), и судьи начали расспрашивать ее о посещении Сент-Катрин-де-Фьербуа[522]. Первого марта Жанна попросила о трехмесячной отсрочке для ответа на вопрос, что она знает о своем возможном освобождении из тюремного заключения, и следующей темой допроса стало наличие у нее собственной мандрагоры[523]. Третьего марта из-за отказа обвиняемой подробно описать внешний вид являвшихся к ней святых (ее «голосов») судьи были вынуждены вновь обратиться к ее возможному побегу[524].

Обычно же вопросы руанских следователей вытекали один из другого, были объединены общими темами[525], переходы между которыми происходили по довольно жесткой схеме. Иногда причина подобной смены крылась в близости рассматриваемых сюжетов. Так, 27 февраля подробный рассказ Жанны о ее знамени, с которым она не расставалась в бою, дабы никого не убивать, совершенно логично перетек в описание деталей военных операций, в которых она принимала участие[526]. Вопросы, заданные ей 1 марта и касавшиеся писем графу Арманьяку, где якобы поднимался вопрос о Схизме, вызвали интерес к другой, близкой по содержанию теме – об именах Иисус и Мария и о знаке креста, которые девушка имела