Развод. В одном направлении - Ева Шах

родителей-сопровождающих. Я сделала вид, что не вижу сообщения. У меня работа, смена, жизнь, нервы. И перспектива провести полдня в автобусе с двадцатью четырьмя третьеклассниками казалась мне чем-то между наказанием и секретным испытанием на выживаемость.

Через десять минут мне написал Марк:

«Мам, папа уже согласился. Пожалуйста, поедь тоже. Я не хочу чужую тётю.»

Я перечитала и застонала вслух.

Конечно. Конечно папа уже согласился. Конечно теперь это мы. Конечно судьбе недостаточно наших терапий, школьных праздников и случайных встреч у сковородок — ей нужен автобус.

Ольга Сергеевна отпустила меня легко.

— Иди, — сказала она. — Ты переживёшь. А если не переживёшь — потом напишешь методичку для родителей.

Утром школьный двор выглядел как отправка в маленький детский поход на край света. Рюкзаки, шарфы, родители, бутерброды, бесконечные «позвони, как приедете», учительница, уже уставшая до выезда.

Егор стоял у автобуса с термокружкой и видом человека, который очень старается выглядеть просто собранным отцом, хотя по энергетике всё ещё отчасти напоминает человека, способного запустить стартап прямо между вторым и третьим рядом.

— Доброе утро, — сказал он, когда я подошла.

— Если оно доброе, значит, мы ещё не выехали, — ответила я.

Соня тут же схватила меня за рукав:

— Мам, мы с Марком хотим сидеть вместе! А вы с папой тоже сидите вместе!

Я посмотрела на неё.

— Соня...

— Нам так будет удобнее координироваться, — спокойно вставил Егор.

Я медленно повернула голову в его сторону.

— Ты сейчас серьёзно использовал слово “координироваться”, чтобы уговорить меня сесть рядом в школьном автобусе?

— Абсолютно, — кивнул он.

И вот за это мне всегда хотелось его одновременно поцеловать и стукнуть. Он умел звучать нелепо и разумно в одной фразе.

Мы сели на последний ряд. Дети рассосались по салону, как только автобус тронулся, и очень быстро стало ясно, что мы действительно нужны здесь не как романтический символ, а как мобильный кризис-центр на двоих.

Классная вручила нам список детей, телефоны родителей и выражение лица, означающее: «Если я умру морально раньше конца поездки, вы за старших».

Через двадцать минут поездки автобус уже жил своей полной жизнью. Кто-то уронил сок. Кто-то орал песню из мультика. Кто-то спорил, чья мама лучше собирает перекусы. Кто-то пытался съесть жевательную конфету целиком с бумажкой. Мы с Егором сидели рядом, следили, вставали, поворачивались, отвечали, улыбались, и внезапно в какой-то момент всё это стало напоминать прошлое. Не по факту. По ощущению.

Жара, шум, дети, дорога, общее дело, мелкий хаос — и мы рядом. Только тогда мы ещё были мужем и женой, которым казалось, что вся эта совместная бытовая логистика — само собой разумеющаяся надстройка к любви. А теперь каждое такое «рядом» приходилось сначала осознанно разрешить себе, а потом аккуратно выдержать, не путая с возвращением.

— Дежавю? — тихо спросил Егор, когда автобус встал в пробке.

— Только без поцелуев на задней остановке, — буркнула я.

Он усмехнулся.

— Жаль. История транспорта была бы богаче.

— Дорин, — сказала я сквозь зубы, — у нас за спиной двадцать четыре ребёнка и одна очень наблюдательная учительница.

— Я же просто вспоминаю юность, — шёпотом ответил он.

Вот в этом и была проблема. Тело тоже помнило юность. Тело вообще отвратительно плохо признаёт юридические статусы, если рядом сидит мужчина, чьё плечо когда-то было твоим домом. Даже если потом этот дом оказался с очень плохой системой внутреннего отопления.

В музее было шумно, красиво и утомительно. Дети разбегались, мы их собирали, кто-то потерял шапку, кто-то — интерес к физике, Соня зависла у электрического шара, Марк — у роботов, а я ловила себя на том, что рядом с Егором вдруг слишком легко.

Плохо не потому, что он делал что-то не так. Наоборот. Хорошо. Слишком хорошо. А хорошее после предательства иногда пугает сильнее плохого. Плохое хотя бы ожидаемо. Хорошее требует доверия, а это уже территория с минами.

В кафе при музее мы наконец сели на пять минут вдвоём, пока дети ели пиццу и коллективно спорили, чей кусок больше.

— Ты выглядишь уставшей, — сказал Егор, подвигая ко мне свою термокружку. — Но по-другому, чем раньше.

Я отпила кофе и подняла бровь.

— Это комплимент или аналитика?

— И то и другое, — признался он. — Раньше у тебя была усталость как будто... без выхода. Как плотная. Сейчас ты уставшая, но живая.

Я посмотрела на него. Очень не вовремя точное наблюдение.

— Может, потому что теперь мне есть куда уставать, — сказала я. — В свою жизнь, а не в чужой проект под названием “потерпи ещё немного”.

Он медленно кивнул.

И в эту секунду я вдруг очень остро почувствовала, что хочу его. Не как отца детей. Не как бывшего мужа. Не как человека, с которым нужно всё грамотно разрулить. Как мужчину. Сейчас. Здесь. За пластиковым столом в музейном кафе, среди запаха пиццы, детских курток и общего бардака.

От этой мысли меня почти физически качнуло.

Потому что желание — штука бесстыдно простая. Оно не спрашивает, достаточно ли вы проработали травмы, закрыли ли юридические вопросы, убедились ли, что новый цикл не повторит старый. Оно просто появляется и говорит: здравствуйте, а тело-то ваше всё ещё живое.

Я резко отвела взгляд.

— Нам пора, — сказала я.

Он смотрел секунду дольше, чем нужно. Кажется, что-то понял. Или почувствовал. Или, возможно, сам боролся с тем же.

Когда мы шли обратно к группе, наши руки случайно соприкоснулись. Совсем чуть-чуть. Мизинцы, кожа, электричество. Я вздрогнула так, будто не прикосновение было, а маленький внутренний взрыв.

— Всё нормально? — тихо спросил он.

— Нет, — честно хотела сказать я.

Вместо этого ответила:

— Да. Просто током бьёт.

— Логично. Мы в музее науки.

Сволочь.

Я засмеялась. И именно в этот момент поняла, что опасность не в том, что мы снова начнём орать друг на друга. Опасность в том, что нам может снова стать очень хорошо рядом. А вот это пережить и не потерять себя — задача куда сложнее.

---

Глава 24. Егор

Глава 24. Егор

Глава 24. Егор

Если бы кто-то спросил меня, в какой момент я окончательно перестал воспринимать наше с Варей сближение как что-то абстрактное и начал чувствовать его телом, я бы ответил: в музее науки, у стенда с электричеством и пиццей. Да, звучит максимально неэротично. Но