Чарман-ага (повести и рассказы) - Реджеп Алланазаров

сколько он добра нам сделал. Обидишь его, я не прощу этого. Да и его дети привязаны к нам. Эх, да разве можно противоречить такому человеку? — Она вновь попыталась выяснить причину недавней размолвки. — Все-таки, Какамурад-джан, за что же ты держишь обиду на этого благородного человека?

Какамурад шёл молча, опустив голову. „И правда, много хорошего сделал нам Тогалак-ага. И дети его меня за брата считают. Но… Нет, причины я матери не скажу. Она ангелом хранителем его считает. Скажу еще раз все ему в лицо. Исправится — буду работать, буду уважать. Не исправится — уйду“, — думал он про себя.

— Мама, Тогалак-ага ничего плохого мне не сделал, — успокоил он мать. — Пока Тогалак-ага приедет, время есть. Немного пройдусь, — и он направился в сторону базара.

* * *

Тачбиби-эдже тоже строила про себя догадки в отношении размолвки сына соседки с мужем. Она подошла к мужу, возившемуся возле машины.

— Если бы ты работал по совести, такого бы не было бы, — бросила она с упреком.

Тогалак Тонгаевич вздрогнул, будто его укололи иглой, закричал:

— Ты этим бестолковым разговором иссушила мне уши. Прекрати, наконец, надоело! — А думал он о другом: „Все мои богатства для Хансолтан. Только с нею желаю блаженствовать. На лучшие курорты могли бы ездить каждый год“, — эти мысли не покидали его ни на минуту. Понимал, что жене их говорить нельзя, и злился, что она не разделяет его чувств.

Тачбиби-эдже покачала головой.

— Что качаешь головой? Что неположенного я делаю? — повысил он голос. — Скажи?

Однако на его совести было немало нечистых дел: в то время, когда во многих домах не наедались досыта хлеба, в его доме ели плов. И в период войны здесь не было проблемы с мясом, хлебом, одеждой. А в последнее время деньги в карман так и лились рекой. Тачбиби-эдже понимала, что не с неба все падало. Но богатство — вещь сладостная, приятная. К тому же нелегко идти против того, с кем делишь кров. Но когда во время землетрясения лишилась детей, в ее сердце запала тревога. „Присваиваешь чужую долю, от этого все беды“, — сказала как-то мужу в сердцах. „Кто допустит, чтобы его долю взяли. Зазеваешься, любой готов тебе подножку подставить“, — возразил Тогалак Тонгаевич в свое оправдание.

— Не повышай голос, а лучше подумай, — пыталась урезонить мужа. — Сколько жить тебе осталось? Пожил бы остаток спокойно. Мышь зашуршит, уже дрожишь. Хватит, перестань, иди на пенсию.

Тогалак Тонгаевич разозлился не на шутку, глаза его сверкнули гневом. Однако ничего резонного ответить жене не смог.

— Ничего недозволенного я не делаю и особого богатства не имею. Вон, в других домах богатства — не пробьешь. А меня ты считаешь подлецом, уличаешь во всем, подозреваешь аллах не ведает в чем.

Тачбиби-эдже спросила:

— Отчего, тогда Какамурад такой взъерошенный? — От жира и баран бесится!

— Что-то мне опять не верится.

— Э, да прекрати ты меня пилить! Я работаю честно, к тому же ведется всему учет. Не туда ступишь, сразу видно.

Последние слова несколько успокоили Тачбиби-эдже „Лишь бы работал сам честно, остальное все ерунда“, — подумала она.

— А что за просьба у тебя к Хансолтан, — допытывалась она. Разве она может выткать такую надпись? Не стыдно тебе? Видимо, это и сына ее обижает.

— Чтоб сгинул этот сын, не знакомо ему чувство благодарности за все хорошее, подлый!

— Другой причины я не вижу, с каждым днем становится все неприветливее. Меня это сильно беспокоит. Ты перестань вести разговоры о своем пятидесятилетии, помирись с Какамурадом. Может он обиделся, что ты устроил его учиться заочно?

В тот год, когда Какамурад закончил десятый класс, Тогалак Тонгаевич взял его к себе в магазин.

— Поработай здесь, — сказал он. — Считай, что практику проходишь. В следующем году устрою тебя учиться в торговый институт.

Какамурад согласился. Отпускал товары с „черного хода“ тем, кому велел Тогалак Тонгаевич. Однако вскоре Какамурада призвали в армию. Тогалак Тонгаевич и здесь пытался помочь, но парень воспротивился:

— Не помешает, посмотрю страну. Не буду хуже своих ровесников.

Прошло незаметно два года. Какамурад вернулся. При встрече Тогалак-ага сказал:

— Два года вдали от дома был. Зачем уезжать? Я устрою тебя на заочное отделение.

Это предложение горячо поддержали и женщины. И Какамурад поступил на заочное отделение Самаркандского института торговли, снова стал работать на складе.

Какамурад должен был открывать склад рано утром до того, как придут на работу продавцы. Отпустив им товар, он обязан был готовить обед. Так приказал Тогалак Тонгаевич.

Не успел Какамурад и в этот раз отпустить товар, как в дверь склада тихо постучали, на пороге стояла высокая, с тонкой талией, девушка:

— Какамурадик, здравствуй, — пропела она и подала бумажку с знакомым почерком: „Отпусти коробку „раковой шейки“ и коробку конфет „Каракум“, посади ее на такси“.

Какамурад уставился на девицу:

— Что, неясно написано? — играя глазами, спросила она.

— Ясно-то — ясно…

— Тогда вначале поймайте такси.

Закрыв склад, юноша вышел на улицу. Простоял около получаса, наконец, остановил такси, подъехал к складу. Здесь стояли еще двое, озираясь по сторонам.

После работы он обо всем доложил Тогалак-ага. Тот лишь замахал руками:

— Ты, смотри, не говори об этом дома, при женщинах!

Наутро Тогалак Тонгаевич привез с центрального склада новую партию товаров.

— Как тебе понравилась вчерашняя девица? — он ткнул в бок Какамурада, игриво хихикая.

Парень не ответил на шутку, только спросил:

— Тогалак-ага, я отпускаю этим людям по твоим запискам товар, а ты хоть берешь с них деньги? А то станешь вдруг должником.

Тогалак Тонгаевич рассмеялся.

— Какамурад-джан, ни о чем не беспокойся, — и он похлопал парня по плечу.

Мысли же Какамурада вертелись вокруг одного. „Этот старик сделался игрушкой у вертушек с выщипанными бровями. Залезает в долги, придется все сбережения Тачбиби-эдже отдать. Сам же в тюрьму попадет“.

Его мысли прервали стук в дверь.

Вошедший поприветствовал Тогалак Тонгаевича. И вновь приказ:

— Какамурад-джан, брось-ка в машину этого джигита мешок ташаузского риса.

Какамурад молча взвалил мешок и отнес его в машину. Вернувшись, он услышал:

— Ты что это так дерешь? — возмущался покупатель.

Глаза у Какамурада сузились. Закусив палец, он подумал: „Я боялся, что он растрату сделает, а тут вот какое дело… Что же он чужое присваивает?! Почему не дал человеку сдачу? Если еще раз так сделает, скажу ему в лицо, — успокоил себя юноша.

Но, как говорится, от того, к чему привык, и на веревке не утащишь. Тогалак Тонгаевич продолжал надувать своих покупателей. Однажды Какамурад не выдержал:

— Тогалак-ага, почему мы делим покупателей на две категории? — прямо спросил он.