История, оперенная рифмой - Натан Альтерман

стихотворение «Из всех народов», во многом задавшее тон всей его последующей поэзии. Лейтмотивом этого текста он избрал строку из еврейской молитвы — благодарственного обращения к Богу, «избравшему нас из всех народов»…

Стихотворение «Из всех народов» (מכל העמים) было опубликовано 27.11.1942, то есть еще в газете «Ѓа-Арец», но впоследствии автор включил его в книжное издание «Седьмой колонки».

Слезы наших идущих на смерть детей

мировых не обрушили сводов.

Потому что любовью и волей своей

Ты избрал нас из всех народов.

Ты избрал нас из прочих — на брит и обет —

из огромного пестрого стада.

Оттого даже дети, по малости лет,

знали точно и твердо: спасения нет,

и просили у мамы, идущей вслед:

не смотри, не смотри, не надо…

Плаха сыто стонала, журчал кровосток,

и отец христианнейший в Риме

не спешил на подмогу с заступным крестом,

чтоб хоть день постоять рядом с ними.

Чтоб хоть день постоять под ножом мясника —

как стоят наши дети века и века.

Не смотри на нас, мама, — на ямы и рвы,

на весь мир этот, ставший погостом…

Мы — солдаты одной непрерывной войны.

Мы малы, но не возрастом — ростом.

Ну а Ты… — Ты, чья воля, и мощь, и стать —

Бог отцов наших, страшный и милый,

Ты избрал нас из прочих народов — стать

мертвецами на адских вилах.

Только Ты сможешь всю нашу кровь собрать,

ведь другим это — не под силу.

Можешь нюхать ее, как свои духи,

можешь пить ее, добрый Боже…

Но сначала в ней убийц утопи.

А потом равнодушных — тоже.

В тот день

Как и многие другие, Натан Альтерман обвинял в преступлении всю Германию, не делая при этом исключений ни для кого: «потому что в каждом немецком доме сидит палач». Забегая вперед, отмечу, что эту позицию он сохранил на долгие годы, последовательно выступая против таких контактов с Германией, которые можно было бы истолковать как простые человеческие взаимоотношения, как признание немцев нормальными людьми. Для Альтермана они навсегда остались преступниками, человеческим отребьем. Это его мнение резко расходилось с официальной позицией Бен-Гуриона и партии МАПАЙ. Особенно сильными были разногласия, касавшиеся характера первых прямых немецко-израильских переговоров (1951–1952), последующих решений о репарациях, дипломатических отношениях и торговле оружием, роли Германии в процессе над Эйхманом (1961–1962) и даже атмосферы первой встречи между Бен-Гурионом и Конрадом Аденауэром[7] (Нью-Йорк, 1960).

Соглашаясь на установление формальных контактов, Альтерман вместе с тем требовал начисто исключить из них «человеческий» элемент: по его мнению, вынужденное общение с немцами возможно лишь при условии отношения к ним как к роботам, бездушным автоматам. Германские репарации он воспринимал именно в таком прагматическом ключе: как законную компенсацию за разграбленное еврейское имущество, но ни в коей мере не как «плату за прощение». Поэтому содержавшиеся в заявлениях Бен-Гуриона слова о «другой Германии», о том, что «Германия Аденауэра — это не Германия Гитлера», и «Аденауэр ни в чем не виноват», воспринимались Альтерманом (и многими другими израильтянами) крайне болезненно. Яростной была и дискуссия с левыми сталинистскими партиями, которые, требуя разорвать всякие связи с Западной Германией, в то же время не считали зазорным контактировать с Германией Восточной.

Стихотворение «В тот день» (ביום ההוא) было опубликовано 18.12.1942 в газете «Ѓа-Арец».

В тот день, когда будет Суд, непохожий на все суды,

Страна под названьем Германия переполнится

                              плеском воды.

Миллионы убийц, в предчувствии адских мук,

Побегут отмывать кровищу со своих заскорузлых рук.

Будут мылить, тереть и усердно скоблить ладонь,

И от страха потеть, и свою ненавидеть вонь.

Папа с мамой возьмут кувшин и польют сынку —

Палачу, садисту, насильнику, мяснику.

Будут с рук капать капли, капля капли святей —

В каждой капле жизнь — отцов, матерей, детей.

Будет в каждом немецком доме капели плач,

Потому что в каждом немецком доме сидит палач.

Здесь живет писака — плотник духовных скреп,

Что нацистским бонзам руки лизал за хлеб.

А вот здесь — рабочий, классово-близкий друг.

Выходил под знаменем — красным, в центре — паук.

По соседству — химик, физик, стеклянный глаз.

Он создал пулемет, эшафот, крематорий, газ.

Рядом скромный бюргер с сонмом детей, внучат,

Просто ждал — когда же награбленное вручат…

Будут в каждом доме руки мыть и тереть,

И дрожать от страха, и смертным потом потеть.

И услышав это, всполошится сосед-нейтрал,

Что ворота запер и ключ подальше убрал.

Встрепенется политик в своей кабинетной тиши —

Тот, кто вел торговлю, когда надо было тушить.

И от малой конторки клерка до ватиканских вершин

Будет литься вода из кранов, будет звенеть кувшин.

Потому что в такие моменты не приходится выбирать:

Чем целую вечность мучиться, лучше вовсе

                               кожу содрать…

А потом весь мир зарыдает, проклиная свой

                               прошлый грех,

Потому что воды не хватит. Ни за что не хватит на всех.

Детская коляска

В первых числах февраля 1944 года в порт Хайфы прибыл приписанный к Лиссабону трансатлантический лайнер «Ньясса». На его борту находилось 737 еврейских беженцев из Испании, Португалии и Испанского Марокко (Танжер). Большей частью это были западноевропейские евреи, содержавшиеся до того в испанских лагерях для перемещенных лиц после бегства из нацистской Франции. Рейс был организован американским «Джойнтом»[8] по соглашению с Франсиско Франко и с Британией, которая выписала иммиграционные сертификаты на всех пассажиров; в октябре тем же путем проследовало другое португальское судно («Гвинея», отплывшая из Кадиса). Во время Второй мировой войны португальские пассажирские лайнеры беспрепятственно ходили из Лиссабона в Нью-Йорк, Балтимор, Филадельфию