...Когда рассеялся лирический туман - Игорь Александрович Дедков

очень талантливый молодой философ, отправляясь в столичную аспирантуру, женится как бы в полусне, без большой охоты, и вся его дальнейшая душевная жизнь открыта читателю в ее бесконечном раздражении, до­саде, неудобстве, в желании стряхнуть эти путы, эту обузу деторождения и в совестливой оттяжке этого не­приятного момента, а главное — в долгом, неутомимом проговаривании всех этих затяжных сомнений и терза­ний;

талантливый ученый под руководством энергичной мамы разводится с неудачной женой, вступает в полосу колебаний и нового выбора и, наконец, находит покой и, кажется, счастье;

талантливый инженер, склонный к философствованию и к изящному изложению своих мыслей в дневнике, глу­боко обдумывает отношения полов, охотно эксперимен­тирует в этой области во время столичной командировки, а по возвращении домой отчаянно страдает, застав жену в разгар любовного свидания;

старший брат, едва вернувшись с войны, проводит ночь с юной женой своего юного младшего брата, и чи­тателю предстоит ломать голову: кто виноват? что де­лать? Сын старшего брата, сыграв свадьбу накануне ухода в армию, не прикасается к жене, чтобы, вернув­шись, проверить: была ли ему верна?

И нет этому конца.

Открываю новый роман: талантливый столичный жур­налист, славный такой человек, а у него кошмарная жена: бестрепетной рукой выстригает из его фотоальбо­мов все женские лица, вымарывает из телефонных кни­жек все женские имена, а сама ему уже изменила и так далее. И так далее.

Этому нет конца, слышу я, потому что и в жизни конца этому нет и не будет. А литература отражает и будет отражать реальную жизнь. И, к тому же, самого Чехова можно пересказать подобным образом. И еще многих других, не менее великих. Ничего плохого нет в том, что литература помогает нам разобраться в наших запутан­ных чувствах, открывает нам наши неиспользованные, резервные возможности. Читайте, извлекайте уроки, при­меривайтесь к новым для себя пикантным положениям, повторяйте пройденное и т. п. Бывают вещи, которые не пришли бы вам в голову за всю жизнь, так бы и закон­чили свои дни в темноте, а тут пожалуйста — читайте, просвещайтесь, развивайте воображение, думайте! Не будьте ханжами и консерваторами. Вы хотите какого-то другого Города, так стройте его сами, если можете, а этот уже выстроен, и сушествует, и тиражирован, и по­тому следует с ним считаться!

Что делать! Забудем на время все, чем живы, чем полон окружающий нас тревожный и, в сущности, суро­вый мир, забудем, чем полны память и душа, станем ду­мать про этих мужчин и женщин, про чудеса и каверзы их отношений — авось что и разглядим в литературной пробирке через мелкоскопические стекла! Как знать, а не откроется ли нам что-нибудь существенное и даже изна­чальное в умонастроении современных Ромео и Джульетт разного возраста, в их житейской философии и морали.

Если центр всего — любовь в ее сегодняшних и веч­ных вариантах, думаю я, то хотя бы на ее «окраинах» — фабричных, заводских, в каких-нибудь конторах, лабо­раториях, аудиториях — должно же обретаться какое-то Дело? Не бездельники же населяют этот Город? Не рантье? Не прожигатели наследств?

Конечно же нет! Бросается в глаза, как много среди героев этой прозы одаренных, многообещающих, талант­ливых людей! Из этого следует, что хотя бы упоминание Дела, в котором проявился их талант, неизбежно.

Так оно и есть: талантливый экономист Рябов пишет «блестящие» статьи в областную газету и блестяще чи­тает лекции с институтской кафедры; работы другого героя Р. Киреева — пляжного фотографа Мальгинова — печатаются в журналах, газетах, фотоальбомах, у него репутация «мастера»; начинающий сочинитель, студент Саласов из повести В. Мирнева, печатает рассказ в жур­нале «Сельская молодежь», и сомнений в незаурядной будущности этого молодого человека в нас остаться не должно; еще один герой В. Мирнева — столичный журналист из крупной газеты — выполняет самые ответствен­ные поручения главного редактора, разъезжая по всей стране; молодой философ из повестей В. Гусева («Спасское-Лутовиново», «Солнце») прекрасно читает лекции о Канте, диссертация его превосходна, в мыслях — яр­кость и самобытность; герой А. Афанасьева — научный сотрудник НИИ — многократно демонстрирует достоин­ства своего иронического, неотразимого ума и явно за­служивает повышения в должности; талантливого про­винциального журналиста Гольцева (А. Курчаткин «Семь дней недели») приглашают на работу в Москву, его печатает «Комсомольская правда»; молодой ученый из рассказа того же А. Курчаткина проводит в лабора­тории какие-то важные эксперименты; другой герой этого писателя, муж Киры, которая «вдрызгалась», — помни­те? — работает без устали и удачно куда-то там восхо­дит... Череда восходящих героев...

Если же что и смущает в этих талантливых, блестя­щих, даровитых мужчинах, то вот что: не понять, в чем именно заключается блеск и неординарность лекций и статей экономиста Рябова, посвященных проблемам наи­лучшей организации внутрицехового ремонта и т. п.? Не узнать, о чем и во имя чего сочинял свои высокоценные статьи специальный корреспондент большой общесоюз­ной газеты? Не убедиться в талантливости Гольцева, потому что от его слов и поступков веет в основном пош­лостью. Не увериться в даровитости Афиногена Дани­лова (А. Афанасьев, «Привет, Афиноген!»), так как един­ственное его занятие в романе — краснобайство, болтов­ня. Чем там заняты прочие молодые и не очень молодые ученые, восходящие над горизонтом, не угадать. Не сооб­разить, чем хороши фотографии Мальгинова, какой не­сут смысл, какую красоту и правду. Да и не нужны, ви­димо, все эти «тонкости». Вам — о душе, а вы по дурной привычке ищете «производственный процесс». Пора от­выкать! Авторы хотят, чтобы им верили на слово: герой талантлив, значителен, и все тут. Сказано же ясно, что его печатают центральные газеты и журналы, объявле­но же, что его повышают по службе или «забирают» в Москву! Чего же боле?!

Хорошо. Поверим. Хотя бы ненадолго. Приятно по­быть в обществе перспективных современников (я по оплошности не назвал еще писателей и сценаристов В. Маканина, большого русского поэта Гирькина у Р. Ки­реева), проникнуться их думами и чаяниями.

Это тем более заманчиво, что проза Ф. Абрамова, В. Белова, В. Распутина, Б. Можаева, Е. Носова, В. Ас­тафьева не баловала нас изображением творческих лич­ностей, «талантов». Да и чего требовать — деревня! Се­рость! Одного в конюхи «повысили», другой всю жизнь — в плотниках, третий — куда пошлют... И главное, будто так и надо, будто принята там какая-то другая мера че­ловеку, будто звание-прозвание важно, но как бы не со­всем, не до конца... Жизнь кажется задумавшейся о чем-то другом. И занятой чем-то другим. Может быть, в этом-то все дело, вся тайна и оправдание? В этой со­средоточенности на чем-то трудно уловимом, но без чего