Юрий Любимов: путь к «Мастеру» - Лейла Александер-Гарретт

i den svenska sommaren), посвященную съемкам фильма Андрея Тарковского «Жертвоприношение» (1985), которые проходили на Готланде. Вместе с пьесой театр организовал мою фотовыставку и многочисленные встречи со зрителями.

Я прилетела в Стокгольм 10 октября. На следующее утро пришла на репетицию. Увидев меня в кабинете нашего продюсера Аниты Брундаль, несколько растерянный Любимов сразу же набросился на меня: «Что ж вы даже не соизволили явиться в аэропорт и встретить меня?!» Общеизвестный прием: лучшая защита – нападение. Подчеркнуто вежливо и холодно я объяснила, что с этого момента работаю с ним только в стенах театра по строго отведенным часам: в мои обязанности больше не входят встречи, проводы, сопровождения его куда бы то ни было. Юрий Петрович молниеносно смекнул, что дело серьезное: «А кто же мне будет помогать? Я же не говорю по-шведски!» Все подмечающая Анита вклинилась в наш разговор и подтвердила мои слова, что отныне я работаю только в стенах театра. Если же Любимову понадобится помощь, то она найдет переводчика, за которого ему придется платить самому. Такой расклад дел совершенно не устраивал Любимова, и он принялся бесцеремонно катить бочку на художника-постановщика из Ковент-Гардена Пола Хернона, с которым мы начинали работу над вагнеровским «Золотом Рейна». Мы даже ездили с ним к Любимову в Иерусалим для обсуждения постановки оперы.

Юрий Петрович назвал Пола Хернона интриганом и пронырой, сваливая причину своего поступка на него. Я отказывалась развивать эту тему, но он настаивал: «Вы меня ставите в неловкое положение!» Я молчала. «Неужели вы полагаете, что я способен на такой, мягко говоря, непорядочный поступок? Ведь мы с вами прекрасно ладили на "Енуфе", да и на Пушкине тоже», – не унимался Любимов, вызывая меня на диалог. «Еще как способен!» – подумала я про себя, не отвечая на его вызов. Видно было, что он ищет оправдания своему поступку. Вмешалась Анита Брундаль: «Юрий, я знаю, что произошло в Ковент-Гардене. Мы все знаем».

Мне не хотелось оповещать Любимова о моем разговоре с директором оперного театра Полом Финдли (он занимал эту должность с 1987 по 1993 год до конфликта с генеральным директором театра Джереми Айзексом). Когда я, ничего не подозревая, пришла в назначенное время на репетицию, Финдли почему-то сразу же пригласил меня в свой кабинет. Он долго извинялся, говорил, что Бернард Хайтинк и весь коллектив крайне разочарованы решением Любимова заменить меня в последний момент, что это ставит их в крайне неловкое положение, но что же делать? Оказывается, незадолго до начала репетиций Любимов заявил администрации оперного театра, что нашел в Израиле нового переводчика – специалиста по Вагнеру, и теперь требует, чтобы вместо меня назначили переводчиком этого человека. Разумеется, Любимов обещал им, что со мной проблем у театра не возникнет: он все берет на себя. От такого неожиданного заявления у меня буквально подкосились ноги. Самое странное и необъяснимое заключалось в том, что Любимов все время звонил мне в Стокгольм, мы обсуждали всевозможные вопросы, связанные с постановкой «Золота Рейна», премьера которого должна была состояться 29 сентября 1988 года. Однако он ни словом не обмолвился об израильском переводчике.

Все это время я находилась в полном неведении, а Любимов как ни в чем не бывало продолжал мне лгать. Согласно заключенному контракту, я прилетела из Стокгольма в Лондон, мой билет был оплачен Ковент-Гарденом. Почему же никто не удосужился сообщить о решении Любимова заменить меня? Зачем я летала с художником Полом Херноном к Любимову в Иерусалим для работы над «Золотом Рейна», где осенью 1987 года он жил с женой Катей и сыном Петей?

Поскольку Вагнер запрещен в Израиле, нам приходилось «скрываться» в арабских кварталах, где мы прямо на улице раскладывали на столиках партитуру «Золота Рейна», рисунки костюмов, планы декораций. Несколько раз звучала сирена, хозяин кафе ловко выхватывал из-под нашего носа столик и тащил его внутрь помещения, но вскоре выносил обратно, и мы снова усаживались за него и как ни в чем не бывало продолжали работу.

В Иерусалиме стоял теплый октябрь, и я умудрилась получить солнечный удар, но не в бунинской интерпретации от внезапно нахлынувшей влюбленности (ах, как этот рассказ хотел экранизировать Андрей Тарковский, боготворивший Бунина!), а настоящий солнечный удар, когда казалось, что из тебя вытягивают душу и ты умираешь. В отеле меня предупреждали, что блондинам в Иерусалиме следует носить шляпу даже в октябре, но я проигнорировала советы мудрых израильтян и горько потом пожалела…

Меня захлестнули отчаяние, слезы, горечь и обида. Я смогла выдавить лишь один вопрос: «Почему же меня никто не оповестил, что со мной разрывают контракт? Я бы тогда не приехала в Лондон. Зачем нужно было подвергать меня столь жестокой и унизительной экзекуции?» Пол сдержанно ответил, что эту обязанность Ковент-Гарден возложил на Любимова: он им обещал все уладить. Вне всякого сомнения, сложившаяся ситуация послужила мне уроком, как я это вижу теперь, но тогда я с трудом перенесла причиненную мне боль. Это был неожиданный удар. А я неслась на первую репетицию окрыленная, радостная, готовая обнять Юрия Петровича и Бернарда Хайтинка – с подарками из Швеции…

Покинув кабинет дирекции оперного театра, я спустилась на станцию метро «Ковент-Гарден», где не могла сдержать слез, мне стало плохо с сердцем… и я потеряла сознание прямо в вагоне поезда. Очнулась на платформе, а рядом на скамейке увидела пожилого приветливого англичанина. Когда я пришла в себя, он спросил, что со мной произошло. Я сбивчиво рассказала совершенно незнакомому человеку о подлом и трусливом поступке режиссера, которым восхищалась, о разрыве контракта с Ковент-Гарденом. После такого признания мне стало немного легче; я уже собиралась уходить, когда мой спутник остановил меня и предложил свою помощь. «Постойте-постойте, мне кажется, я могу быть вам полезным», – загадочно улыбаясь, произнес он и протянул свою карточку. Оказалось, что незнакомец, вытащивший меня из душного вагона на платформу, – адвокат, специализирующийся в вопросах, связанных с шоу-бизнесом (an entertainment lawyer).

Вот так свыше пришла поддержка, которая помогла мне пережить предательство всемирно известного режиссера Юрия Петровича Любимова.

Вскоре я вернулась в Стокгольм; мой новый знакомый сообщил по телефону, что встретился с дирекцией Ковент-Гардена, которая, конечно же, надеялась, что неопытная и неискушенная в финансовых делах девушка не обратится за советом к адвокату и им не придется платить мне ни пенни. А Любимов пребывал в уверенности, что ему все сойдет с рук, ведь на Таганке он был царем и богом!

Все бы оставалось шито-крыто, но после предъявленных Ковент-Гардену обвинений в нарушении контракта театру пришлось не только заплатить мне весь причитающийся гонорар, но и увеличить