Юрий Любимов: путь к «Мастеру» - Лейла Александер-Гарретт

Я предложила своему ангелу-адвокату компенсировать его время и затраты, но тот уверил, что во избежание скандала в прессе, чего Ковент-Гарден боялся больше всего на свете (увы, скандала с Любимовым театру избежать не удалось), он без проблем добился щедрой компенсации как для меня, так и для себя. Не зря же в романе Достоевского «Игрок» фигурирует благородный мистер Астлей. Именно такого мистера Астлея я встретила в трудную минуту своей жизни в лондонском метро.

Позже мне стало известно, что Любимов разругался со своим израильским переводчиком и обвинил в желании подсидеть и занять его режиссерское место.

Прошло много лет. В парке Примроуз-Хилл я иногда встречала бывшего директора Ковент-Гардена Пола Финдли, где он выгуливал свою собаку, а я своего Шарика. При первой встрече мы слегка оторопели, я уловила едва заметный и смущенный кивок в мою сторону, но прошла мимо: мне было по-прежнему больно вспоминать ту гнусную историю, хотя вина лежала на одном лишь Любимове. Осенью 2016 года Пола Финдли не стало, о чем я прочитала в газете. И пожалела, что проигнорировала его приветствие, ведь он оказался невольным исполнителем в этой скверной истории. Как говорят мудрые китайцы, «разочаровывают не люди, разочаровываешься ты сам, когда ждешь от них чего-то большего»…

«Юрий, не надо нам рассказывать сказки, мы все знаем, – повторила Анита Брундаль. – У нас тоже есть свои осведомители. С Лейлой у нас контракт, мы ее в обиду не дадим. А теперь давайте начнем работу. Нам еще предстоит поприветствовать начальство». Мы отправились в кабинет директора театра Ларса Лёфгрена.

Когда за год до этих событий, в декабре 1987 года, Иосиф Бродский получил в Стокгольме Нобелевскую премию по литературе, в большом репетиционном зале Драматена для него был устроен торжественный прием. Директор театра Ларс Лёфгрен подошел ко мне с вопросом: «Лейла, вы что-нибудь знаете о Бродском?» Я удивленно посмотрела на него и утвердительно кивнула головой. «Тогда спасайте нас! Полагаю, вы единственная в театре, кто читал его стихи. Пожалуйста, задайте ему какой-нибудь умный вопрос». Я согласилась и спросила Бродского, что он думает о субъективности времени. Помню, я обратилась к нему на английском языке: «Mister Brodsky, what's your opinion…» Он тут же прервал меня: «Мистер? Да какой я мистер…» А потом долго и подробно отвечал, как время воспринимается им по-разному в разных странах: когда он жил в Питере, время текло отлично от того, как он ощущает его в Нью-Йорке. Время в процессе творчества – явление весьма загадочное и не изученное: иногда часы пролетают как одно мгновение, а иногда наоборот – тянутся бесконечно.

Потом мы несколько раз встречались с Бродским в Лондоне. Однажды на семинаре, посвященном творчеству Осипа Мандельштама, Бродский раздраженно бросил коллегам: «Разве можно так скучно говорить о поэте!» В перерыве он подошел ко мне и сказал: «Я озвучил ваши мысли. У вас на лице была написана такая скука и разочарование, но вы – человек воспитанный, не могли им это сказать в лицо, а мне все равно…»

Мне также посчастливилось присутствовать в Институте современного искусства (ICA) на лекции Иосифа Бродского и Стивена Спендера, известного британского поэта, писателя и публициста. Это было 3 октября 1990 года, в день объединения Западной и Восточной Германии (ФРГ и ГДР). Стивен Спендер ратовал за их объединение, а Бродский, напротив, был уверен, что Германия никогда не интегрируется в Европу, а поглотит ее. И Европа снова станет частью Германии. «Мы порождаем монстра», – заключил Бродский.

В Лондоне я познакомила с Бродским своего любимого московского друга Юрия Норштейна, известного режиссера мультипликационных фильмов, писателя и лектора. Я даже снимала их беседу на кассетную камеру, но запись куда-то затерялась…

Итак, мы поднялись в кабинет Ларса Лёфгрена, где за столом уже сидели семь-восемь человек; все обступили Юрия Петровича с приветствиями: «Добро пожаловать в наш театр! Как приятно, что вы снова с нами в Драматене!» Любимов мгновенно переключился на свое парадное настроение, не забывая вставлять между делом колкости в адрес Ковент-Гардена. «Единственное, что они умеют делать превосходно, так это красиво говорить по-английски – джентльмены! А на самом деле весь Ковент-Гарден превратился в театр красных, хотя у руля по-прежнему стоят одни голубые».

После весьма прохладного приема у Аниты Брундаль в кабинете директора театра Любимов был в ударе, он пародировал гомосексуалов Ковент-Гардена, их чванливые манеры общения, их надменность и снобизм. Анита Брундаль напомнила ему, что пора заканчивать велеречивое выступление и идти знакомиться с артистами.

Перед нашим уходом Ларс Лёфгрен вручил Любимову юбилейный значок Драматена. Анита заявила, что мне тоже нужно подарить такой же значок; тогда Ларс Лёфгрен снял с лацкана пиджака свой значок и пристегнул его мне на блузку со словами «Как мы ценим, что вы снова с нами». Я понимающе кивнула и сказала, что в этом заслуга Аниты Брундаль, иначе меня бы здесь не было.

Юрий Петрович хочет взбодриться перед встречей с актерами и выпить кофейку. Мы поднимаемся на лифте на последний этаж в уютное кафе, где встречаем некоторых актеров и выдающегося переводчика Ларса-Эрика Блумквиста, с которым я была знакома со времен работы над «Жертвоприношением». Ларс-Эрик Блумквист – переводчик от Бога. Он необыкновенно тонко чувствует русский язык, прекрасно знает и любит его. Он блестяще перевел роман Булгакова «Мастер и Маргарита», а также пьесу Любимова по этому роману, которую сегодня мы начнем разбирать[2]. В Драматене Ларс-Эрик уже работал с нами на «Пире во время чумы». Благодаря его переводу тогда впервые со сцены Драматена зазвучал на шведском языке наш любимый и непереводимый Александр Сергеевич Пушкин.

Актеры в кафе вскакивают со своих мест, обнимают Юрия Петровича и меня, хлопают его по плечу, искрятся счастьем от предстоящей совместной работы. Все как полагается. Я заказываю Любимову кофеек, себе – смородиновый чай, мы усаживаемся за стол, покрытый пестрой клеенкой, как в России, и начинаем чаепитие.

Ларс-Эрик Блумквист показывает фотографии подъезда московского дома на Большой Садовой, а также снимки «нехорошей квартиры», где с 1921 по 1924 год жил Михаил Афанасьевич Булгаков со своей первой женой Татьяной Лаппой. Стены подъезда расписаны призывами: «Мастер, приди к нам опять! Воланд, навести Москву и наведи порядок! Мы тебя ждем!» И все в этом роде…

Наконец мы заходим в громадный репетиционный зал, где год назад, в декабре 1987-го, Драматен чествовал нобелевского лауреата Иосифа Бродского, а осенью 1986-го мы работали над постановкой «Пира во время чумы» по «Маленьким трагедиям» Пушкина.

Юрий Петрович, по