Истории о «ненужных» открытиях - Виктор Давыдович Пекелис

В этих названиях сфокусированы несколько ударных направлений научно-технического прогресса.

В утверждении, что мы живем в век научно-технического прогресса, пет для нас неожиданности. Об этом псе знают, это все слышат, к этому привыкли. А удивляясь достижениям науки и техники наших дней, мы воспринимаем как объективную закономерность меняющийся у нас на глазах облик науки, ее влияние на все сферы жизни, ее взаимоотношения с техникой, производством.

И атомные реакторы, и космические ракеты, и кибернетические устройства, и вакцины, предохраняющие от болезней, вошли в нашу жизнь настолько, что мы не можем их исключить из этой жизни, не представляем, как могло быть иначе.

А ведь иначе – было.

И было недавно, совсем недавно.

«Новейшей революцией в естествознании» называл В. И. Ленин открытие электрона, радиоактивности, работы по изучению атома. Великие открытия конца XIX века и начала века XX заложили основы современного научного прогресса.

Вот почему и работы ученых, о которых рассказывается в книге, взяты из истории покорения атома, из истории радио и появления вычислительной техники, из истории микробиологии.

Что же касается выбора героев, то нужно признаться: каждый автор стремится рассказать о тех людях, которые тронули его воображение и с кем так или иначе его столкнула судьба.

С известным советским ученым, создателем астробиологии – Гавриилом Адриановичем Тиховым – меня связывала многолетняя дружба. Я бывал у него в Алма-Ате, жил некоторое время с ним под одной крышей небольшого беленького домика, в котором размещался рядом с его квартирой всемирно известный «Сектор астроботаники». Ездил с немолодым уже астрономом на открытие восстановленной после Великой Отечественной войны его родной Пулковской обсерватории. Много лет – до самой его смерти – мы переписывались. Мне довелось помогать знаменитому исследователю Марса работать над его воспоминаниями, и книга «Шестьдесят лет у телескопа», вышедшая в 1959 году, – плод нашей совместной работы.

Конечно, я не мог не вспомнить о Тихове, о его поисках жизни на Марсе и о его прозвище – «алма-атинский мечтатель». Как оно, между прочим, похоже на прозвище Циолковского – «калужский чудак»!

С Александром Леонидовичем Чижевским я познакомился в то время, когда его работы, после очередной бурной дискуссии, были почти признаны.

Несколько лет назад в Японии я увидел своими глазами все, что объясняется одним словом «Хиросима». Атомная энергия – сила разрушения, по и сила созидания. Как люди пришли к овладению ею? Как допустили Хиросиму, но и как заставили атом служить людям? Кто стоит у истоков покорения атома? Так родилась глава о Ре-зерфорде и его открытии.

Работа над книгами о кибернетике, написанными мною за последние годы, потребовала изучить историю вычислительной техники. Я нашел отрывочные сведения из жизни одного изобретателя. И меня поразила судьба его изобретения – первой «действительно» вычислительной машины. Она так никогда и не работала по-настоящему, так и оказалась никому не нужной. Автор ее, Беббидж, тоже слыл за чудака. А между тем в современных умных чудо-машинах тот же основной принцип разделения труда, что и в машине Беббиджа.

В жизни Пастера, в его подвиге, в его величии, в его стремлениях, меня поразила страсть ученого, его неумолимое желание добиться истины, той истины, которая заслуженно привела его к титулу «Благодетель человечества». Немыслимо пройти в истории науки мимо человека, чьи труды столь необходимы людям.

В работах Генриха Герца и тесно связанных с ними трудах Александра Попова – человека больших возможностей и малого честолюбия – воплощены, как мпе кажется, недостаточно в истории науки отмечаемые благородство и та высочайшая степень уважения к предшественнику, которые свойственны настоящим ученым – большим людям науки.

Беббидж, Герц, Пастер, Попов, Тихов, Резерфорд, Чижевский – разные люди, разные ученые, разные времена.

Далеки друг от друга проблемы, которыми занимались микробиолог и конструктор вычислительной машины, астроном-астробиолог и открыватель радиоволн, творец теории радиоактивности и создатель гелиобиологии. Но при всей их бесспорной несхожести, при неодинаковости вклада в развитие науки каждого из них, они роднятся главным: стремлением познать истину, окрыляющим духом творчества, верой в науку и служением ей.

Возможно, кто-либо спросит: а так ли уж необходимо сегодня заглядывать в архивы науки, чтобы рассказать истории о «ненужных» открытиях?

Да, необходимо.

Известный советский ученый, руководитель Сибирского отделения Академии наук СССР, академик М. А. Лаврентьев отметил: «Весь опыт истории науки и особенно история открытий последних десятилетий нас учит, сколь неожиданными могут оказаться приложения самых «ненужных» исследований.

Было бы очень полезно написать на эту тему еще не одну книгу».

И они, наверно, будут написаны. Ведь изучение прошлого науки – не самоцель, а лишь средство для понимания настоящего и предвидения будущего.

КОГДА НАЧАЛАСЬ АТОМНАЯ ЭРА

От открытий к открытию.

Июнь 1919-го.

Что тогда говорили.

Как появилась „спичка".

Взрыв.

Когда началась атомная эра

Радиоактивные элементы дали нам возможность впервые заглянуть в лабораторию природы, взглянуть и изучить (но не направлять) превращении, происходящие в самой сердцевине радиоактивных атомов»

Эрнест Резерфорд

ОТ ОТКРЫТИЙ К ОТКРЫТИЮ

Очередной номер журнала «Известия Вюрцбургского физико-медицинского общества» сообщал 28 декабря 1895 года своим читателям о новых лучах, открытых Рентгеном. Вскоре о рентгеновых лучах заговорил весь мир.

Непонятные, таинственные, «колдовские» лучи не знали никаких преград на своем пути, кроме толстого слоя металла.

Только в течение 1896 года о лучах Рентгена было напечатано более 1044 работ, из них сорок девять книг.

В том же году французский физик Анри Беккерель по предложению своего соотечественника знаменитого математика и физика Анри Пуанкаре проверял: не излучают ли рентгеновых лучей соли урана, начинающие флуоресцировать под воздействием солнца.

К флуоресцирующим веществам обратились потому, что стекло рентгеновской трубки флуоресцирует зеленым светом. Это и навело Пуанкаре па мысль о возможной связи между флуоресценцией и рентгеновыми лучами.

Для проверки Беккерель взял фотографическую пластинку, завернул ее в два листа плотной черной бумаги, сверху положил соль урана, способную флуоресцировать, и выставил пластинку на солнце. Через несколько часов оп проявил пластинку, и на черном фоне становился заметным силуэт кристаллов соли урана. Следовательно, флуоресцирующие кристаллы солей урана испускали лучи, вроде рентгеновых, проходившие сквозь черную бумагу.

Но солнечные дни сменились пасмурными, и Беккерель положил новую пластинку в черном пакете вместе с лежащими на ней плоскими кристалликами сернокислой соли урана в шкаф. Несколько дней пролежала в шкафу, дожидаясь солнца, ставшая для истории энциклопедически знаменитой обычная фотографическая пластинка Люмьера, покрытая броможелатиновой эмульсией. Наконец Анри