Козельск - Николай Николаевич Анисимов

Новгорода. Наступила оттепель. Дороги оказались непроезжими. В болотах вязли кони и тонули люди. Батый твердо решил изменить направление своего похода и отправиться на юг, в Кипчакские степи.

Убивая жителей от старого до малого, превращая в пепел драгоценности и народное добро, захватчики преследовали одну цель: запугать русских людей, затушить всякую искру сопротивления. Чванливым и самоуверенным ханам стало уже казаться, что дорога им всюду открыта и никому из русских не придет в голову мысль о сопротивлении. Они подошли к границе Половецкой степи и здесь встретили городок Козельск.

Обычно бойкий и шумный, этот сторожевой пост и крепость русских притих, словно чего-то выжидая. Казалось, что в городе никого нет. Леса стояли дремучей стеной. Реки в эту раннюю весну разлились, стали бурными, пугали своими темными омутами. Болота приходилось далеко обходить: уж очень широкими трясинами выступали они среди леса и луга.

Татары выбивались из сил, преодолевая весеннюю хлябь на пути к Козельску. Начальствующий над одним из передовых отрядов темник Гуюк-хан решил поставить войско в город на отдых. Но одно решил Гуюк-хан, другое — козельчане. Они решили не пустить врагов в город и упорно сопротивляться. 25 марта 1238 года начались тяжелые бои. Татары пробовали взять город приступом. Но храбрые козельчане не только отбивали приступы неприятеля, но сами бросались в атаку в гущу полчищ противника, резались с ними ножами и короткими мечами, разбирали деревянные дома, подымали бревна на стены, а ночью метали их на врагов. Со стен города козельчане поливали захватчиков горячей смолой. Они уничтожали стенобитные машины татар, делали ночные вылазки, наводя ужас на тех, кто привык сам сеять ужас.

Расчеты татаро-монголов быстро овладеть Козельском провалились. Захватчики хотели поскорее уйти в приволье Дикого поля. В орде началось разложение. Многие просто бросали оружие и бежали на юг. Отряды, идущие с севера, узнав о необычной смелости козельчан, не решались встретиться с отважными защитниками маленького города, спешили проскочить мимо Козельска, чтобы скорее достичь спокойных Кипчакских степей.

Гуюк-хан решил снять осаду. Об этом узнал сам предводитель татаро-монгольских войск хан Батый. Он пришел в ярость и поспешил лично прибыть на козельское поле битвы. То, что увидел Батый, поразило его. Татары сражались уже несколько дней, но в город так и не проникли. Горы трупов валялись у стен.

Казалось, что сама природа помогала козельчанам. С запада — крутые холмы и взгорья, с юга, с севера, с востока — реки, а за ними — непроходимые леса, болота. Обойти город трудно, взять приступом — еще трудней. Но Батый, не считаясь с потерями, потребовал взять Козельск. Он взял на себя руководство осадой, обложил город тесным кольцом отрядов, слывших непобедимыми. Эти «бешеные», как их называли, под руководством соратника Батыя богатура Сабудая перехватили пути отступления отрядов Гуюк-хана и погнали их обратно к стенам Козельска.

Батый не сразу пошел на приступ. Он приказал своим послам сказать «горстке безумных», что если они «покорно склонятся во прах», то он «им их дерзость прощает».

Но козельчане даже не пустили в город послов Батыя. Князь Василий, которому принадлежал город, был малолетним и, конечно, не мог играть решающей роли при обсуждении вопроса о судьбе города. Решил его сам народ. По зову колокола козельчане собрались на городское вече. Здесь старейшины прямо поставили вопрос: как быть? Сдаться или сражаться? А вдруг не хватит сил для сопротивления — что тогда?

Летописец отметил: «Козельчане совещашася решили не сдаваться Батыю». В русской литературе осталось немало произведений, где эта решимость козельчан — лучше умереть, но не сдаться врагу, нашла свое отражение. Так, поэт А. П. Степанов (1771–1837 гг.) — участник итальянского похода Суворова, отец знаменитого художника и редактора журнала «Искра», написал в 1818 году поэму «Предание о Калуге». В ней Степанов поэтически воспроизводит момент решения козельчанами судьбы родного города. Когда воинов спросили:

Но ежели Батый набросит

На нас аркан, как на врагов,

И дев и злато в дань попросит,

Где радость мы найдем, покой?

Где изувеченный герой

Найдет пристанище,

Старик главу преклонит?

Младенца кто добру настроит?

Где? Как? В каких странах?

— В гробах, в гробах!—

Народны крики раздаются:

— В гробах близ праотцев своих.

Ручьем у князя слезы льются:

— С мечом в руках, друзья, умрем!

В восторге он своем

Народу верному вещает:

— С мечом! И на гробах отцов!

…Заря вечерняя бросает

Последний взор с лесных верхов.

Природа думает спокойно

Под черным пологом уснуть.

Лишь осажденные сомкнуть

Не думают очей, и стройно

Из града на врагов пошли;

Оставили тихонько гору,

Приблизились без шума к бору,

Батыя сонным обрели

И ринулись к врагам,

Как брошены каменья

В покрыто поле саранчи.

Ударил час сраженья.

Другой талантливый русский поэт А. А. Навроцкий (1839–1914 гг.) в поэме «Злой город», посвященной обороне Козельска, приводит обращенные к согражданам слова старого козельчанина на городском вече:

Погибнем, но честно, как гибнут орлы,

Гнездо от врагов защищая,

Отвагой и силой могучей полны,

Пощады не ждя и не зная,

Докажем, что взять нас в неволе нельзя,

Пока у нас жизнь не отнимут.

Припомним завет Святослава, друзья,

Что мертвые срама не имут…

Клянитеся, братья, что каждый из вас

На смерть будет драться с врагами.

Клянитеся дружно в торжественный час:

Изменников нет между нами,

А трусом никто никогда не посмел

Назвать нас, и впредь не решится.

Ребенок — и тот уж отважен и смел,

Когда он в Козельске родится.

Громкое «клянемся» и лес поднятых рук были ответом на клич старого козельчанина.

Батый, узнав о том, что его требование отвергнуто, приказал послать на приступ отборную и свирепую рать и отдать этой рати город, как добычу.

Полдня нападали на город они

И лезли на крепкую стену.

Когда уставали иль гибли одни,

Другие являлись на смену.

Но, стойко врага отражая удар,

Как львы осажденные бились,

И целые сотни погибших татар,

Как мусор, со стен их валились.

Все более свирепел Батый. Он решил послать новую рать, чтобы «с удвоенной силою приступ начать, вконец истребить непокорных».

Семь недель, или сорок девять дней, продолжалась ужасная