Элементы Мари Кюри. Цена опасного открытия - Дава Собел

Броня. Юзеф сразу после окончания мужской гимназии поступил в медицинскую школу при Варшавском университете. Броня с радостью последовала бы тем же путем, но он был открыт лишь мужчинам, поэтому она мечтала когда-нибудь изучать медицину в Париже, где в Сорбонну принимали и девушек. Хелена – Эля – как выпускница гимназии имела достаточный уровень образования, чтобы стать учительницей, пойдя по стопам матери, и при этом обладала достаточным музыкальным талантом, чтобы избрать карьеру профессиональной певицы, если бы пожелала. Пока Маня не успела сформировать четкое представление о своем собственном будущем, отец вознаградил ее за успехи в учебе целым годом каникул, которые она должна была провести с родственниками, начав с братьев матери в южной части Польши. Да, это были те самые родственники, которые когда-то послужили причиной его финансового фиаско. Теперь же они подарили Мане лучшие месяцы в ее жизни.

«Даже не верится, что геометрия или алгебра вообще существуют на свете, – писала она Казе. – Я их совершенно позабыла». В числе видов беззаботного досуга, которые она перечисляла в письмах, были чтение «безобидных и глупых романчиков», прогулки по лесу, бег с серсо[2], детские игры, такие как «кошки-мышки» и «гусь», катание на качелях «изо всех сил и страшно высоко», плавание, ночная ловля раков с факелами, верховая езда и поедание лесной земляники. В то лето она взяла с собой в деревню семейного пса Ланцета и писала, что его шумные проделки составляют часть удовольствия от каникул. Когда лето сменилось осенью, она отправилась еще дальше на юг, к подножию Карпатских гор, чтобы повидать другого дядю, брата своего отца, у которого и провела следующие пару месяцев.

Праздничными зимними вечерами Маня и ее двоюродные сестры, одетые как крестьяночки, катались по лесу на санях, перед которыми скакали верхами молодые люди. Такие же сани, полные ряженых, встречали их у первого же попавшегося дома, а с ними и другие, с музыкантами. Молодежь часами танцевала мазурку, оберек и вальс. Натанцевавшись, вместо того чтобы вернуться домой, они ехали к следующему дому, а потом к следующему… Это был обычай под названием «кулиг». В каждом доме, куда они заглядывали, их встречали накрытыми столами. Рассвет наставал раньше, чем они успевали завершить гулянье, проехавшись по домам всех гостеприимных хозяев.

Манин год свободы от забот продлился до конца лета 1884 года, и под конец ее с Хеленой пригласили в поместье одной из бывших учениц их матери. Там на севере, в Кемпе, прекрасные речные пейзажи и гостеприимство местных жителей затмили даже веселье «кулига». Как Маня рассказывала Казе, «Кемпа стоит у слияния рек Нарев и Бебжа – то есть здесь сколько угодно воды для купанья и катанья на лодках, что несказанно меня радует. Я учусь грести – и у меня весьма неплохо получается, – а купанье здесь и вовсе идеальное. Мы делаем все, что взбредет нам в головы, спим иногда ночью, а иногда днем, танцуем и порой творим такие сумасбродства, что за некоторые нас стоило бы запереть в сумасшедшем доме». Утром 25 августа после длившегося всю ночь бала в честь святого Людовика, по собственным словам Мани, она выбросила свои новые бальные туфельки, потому что протерла их подошвы до дыр.

Портрет Ланцета в дневнике Мани

Она, привыкшая за год к простору, вернулась в Варшаву, в отцовский дом, теперь казавшийся маленьким. Владислав продолжал давать уроки, но больше не брал учеников на пансион. Маня, приближавшаяся к семнадцатилетию, теперь могла прибавлять к семейному доходу собственные заработки, давая частные уроки французского, арифметики или геометрии. Это был не самый простой способ заработать на жизнь. «Одна дама, которая знала нас через общих друзей, пришла расспросить об уроках, – отмечала она. – Броня сказала ей, что урок стоит полтину в час, и гостья наша бежала со всех ног, как из горящего дома».

Продолжая собственное образование, Маня с Броней посещали подпольные занятия «Летучего университета». Учебная программа, предлагаемая этим нелегальным учебным заведением, была ограниченной и зависела от сферы знаний каждого из преподавателей-добровольцев, которые встречались с восьмьюдесятью студентами за раз, проводя занятия на одной из частных квартир. Места занятий часто менялись, чтобы не попадаться полиции. Хотя такие темы, как анатомия и естественная история, вряд ли можно было счесть подрывными, само по себе предоставление высшего образования женщинам при российской власти было вне закона.

Маня, проникнувшись духом «Летучего университета», взяла за правило регулярно приходить в одну швейную мастерскую, читала работницам вслух и собрала для них абонементную библиотеку из книг на польском языке. Сама она читала беллетристику и философию, рисовала в дневнике цветы и животных, писала стихи и разработала план, который должен был дать возможность ей – и Броне – учиться во Франции.

Она найдет работу гувернантки. Так она не только станет зарабатывать больше денег, живя в семье подопечных, но и ее проживание и стол будут оплачиваться, таким образом высвободив значительную часть заработка – возможно, до 400 рублей в год, – чтобы оплатить Броне переезд в Париж. Еще через пять лет, когда Броня станет врачом, придет черед Мани поступать в Сорбонну, а Броня будет должна поддерживать сестру материально.

Броня, которой было двадцать лет, уже накопила достаточно денег, чтобы добраться до Парижа и проучиться один год на медицинском факультете. Этот план начал осуществляться осенью 1885 года, как Маня и задумывала, но к декабрю та его часть, которая касалась ее, пошла прахом. Жизнь в доме семьи адвоката Б. заставляла ее чувствовать себя пленницей. Она признавалась своей кузине Хенрике: «Не пожелаю и злейшему врагу жить в таком аду. Под конец мои отношения с мадам Б. стали такими ледяными, что я не вынесла и высказала ей все как на духу. Поскольку от меня она в таком же восторге, что и я от нее, мы с ней на диво хорошо друг друга поняли». Проживание в доме Б. лишило ее иллюзий в отношении человеческой натуры: «Я узнала, что персонажи, описываемые в романах, существуют на самом деле и что не следует вступать ни в какие в договоры с людьми, испорченными богатством».

Маня незамедлительно нашла другую работу. Она увела ее еще дальше от дома – в Щуки, примерно за пятьдесят миль к северу от Варшавы, – но зато новое семейство нанимателей оказалось более сносным и положило ей ежегодное жалованье в 500 рублей. 1 января 1886 года, в дороге, она воображала, что направляется в густо заросшие лесом горы – примерно такие же, как Карпаты, которыми любовалась предыдущим летом. А вместо этого оказалась в окружении двух сотен акров пахотных земель, на которых выращивали исключительно свеклу для производства сахара.