Can’t Stop Won’t Stop: история хип-хоп-поколения - Джефф Чанг

В 1963 году одним из тех, кто это сделал, был конгрессмен Адам Клейтон Пауэлл, пришедший на митинг в Гарлеме в компании радикала Малкольма Икса. Ровесник Робинсона, Малкольм сидел в тюрьме в то время, пока Джеки играл на поле. Оба видели худшую сторону Америки. Оба хотели лучшего для своих детей. Однако выводы, к которым они пришли, были совершенно разные. В основе проблемы лежал вечный афроамериканский вопрос: должны ли мы сражаться за американскую нацию, или же нужно строить свою собственную? Спасать нам Америку или самих себя?

Робинсон осудил конгрессмена за сотрудничество с Черным Мусульманином. «Из-за вас проблема негров всё еще не решена, – написал Робинсон в открытом письме к Пауэллу на страницах New York Amsterdam News. – Вам прекрасно известно, и вы проповедовали это на протяжении многих лет, что решение – не в сегрегации или отделении, но в том, чтобы упорным трудом занять место, которое принадлежит им по праву, – такое же место, какое занимает любой другой американец в нашем обществе».

В том же номере журнала Малкольм Икс опубликовал ответ: «Вы никогда не выражали чернокожим благодарность за поддержку, однако преданность, с которой вы относитесь к вашим белым покровителям, хорошо известна» [3].

Позже в тот же год в Вашингтоне Мартин Лютер Кинг-младший выступил со знаменитой речью «У меня есть мечта». В Гарлеме вспыхнули продолжавшиеся несколько дней протесты против нищеты и за доступное образование, которые привели к столкновениям между белыми полицейскими и чернокожей молодежью. Беспорядки положили начало жарким летним демонстрациям, которые не прекращались в Америке вплоть до конца этого беспокойного десятилетия.

Шестидесятые перетекли в семидесятые, Кинга и Икса больше не было, источник веры и идеализма, наполнявший движения против сухого расчета и насилия, иссяк, и многие черные мечты, интеграционные или националистические, попросту сгорели. В следующем поколении уже не будет воды, способной потушить огонь[6]. Робинсон цитировал своего прежнего соперника: «Джеки, в будущем наши сыновья не захотят довольствоваться тем, чем довольствуемся мы» [4].

Летом 1977 года Реджи Джексон, пытаясь не отставать от бушующей тогда борьбы за гражданские права и от движения «Черная сила», заявил в элегантно обставленном номере отеля: «Я большой черный мужчина с IQ 160, зарабатываю семьсот тысяч долларов в год, а они относятся ко мне как к грязи. У них в команде никогда не было никого, как я» [5].

Четыре месяца спустя, холодным октябрьским днем болельщики собрались на «Янки-стэдиум», где должна была пройти игра в рамках Мировой серии и разрешить многочисленные исторические споры. Ньюйоркцы не забыли Джеки Робинсона из «Доджерс» и не простили владельца команды Уолтера О’Мэйли, за то, что тот выгнал Робинсона и перенес команду из Бруклина в Лос-Анджелес. Для них само существование «Лос-Анджелес Доджерс» символизировало триумф жадности и предательства. Однако «Доджерс» были подобны красному «корвету», мчащемуся утром по шоссе в Малибу, – эта команда, не сбавляя оборотов, гнала в будущее. Они с легкостью выбивали хоум-раны – в тот сезон даже четверо из их игроков преодолели планку в тридцать хоум-ранов. Двое из них были черными, двое – белыми.

«Янкиз» выиграли первую игру. Но во второй к третьему иннингу трое игроков «Доджерс» отбили броски Кэтфиша Хантера в сторону залитых пивом трибун. За четыре эт-бэта Джексон ни разу не добежал до базы. Всё было без толку. «Янкиз» безнадежно отставали на четыре очка. Толпа озверела: в воздухе вспыхнули арки от дымовых шашек, а петарды с треском падали на бетон; пьяные болельщики швыряли стаканы за ограждение, фанаты перелезали через подпорные стенки и выбегали на дальнюю часть поля, из-за чего игра несколько раз останавливалась; на трибунах завязались драки. Вдобавок с запада поднялся сильный ветер.

За пределами стадиона, по правую сторону от трибун, позади самой охраняемой парковки в Южном Бронксе, всего в миле к востоку в небо поднялись клубы серого дыма. Затем налетели порывы ветра, погнавшие по небу облака пепла. Небольшая группа людей собралась на углу Мэлроуз и Сто пятьдесят восьмой улицы поглядеть на пожар пятого класса – зрелище ничем не хуже матча Мировой серии. Где-то за стадионом полыхала охваченная огнем заброшенная государственная школа № 3.

«Леди и джентльмены, – сообщил шестидесяти миллионам зрителей Говард Коселл[7], в то время как объективы камер с вертолетов были направлены на полыхающую школу. – Бронкс охвачен огнем».

МАССОВЫЕ ДВИЖЕНИЯ

В 1953 году очертания будущего Бронкса наметила рассекшая район траншея длиной в семь миль. Некогда единую среду обитания разнообразных сплоченных сообществ начали расчищать под постройку скоростной автомагистрали Кросс-Бронкс, что стало колоссальной катастрофой современности.

Дорожная техника вспахала район с востока до Южного Бронкса в направлении Манхэттена, оставив после себя неизгладимый след разрушений. «Там, где некогда стояли многоквартирные и частные дома, теперь возвышаются горы развалин с брошенными поверх разорванными мешками гниющего мусора, – писал историк Роберт Каро. – За грохотом бульдозеров доносились отрывистые, похожие на пулеметные очереди удары отбойных молотков, и время от времени район сотрясали взрывы динамитных зарядов» [6]. Это были звуки прогресса.

Ирландским и еврейским семьям, которые занимали благоустроенные, а по меркам людей с невысоким достатком и вовсе шикарные дома, дали всего несколько месяцев на переселение и ничтожную компенсацию в двести долларов за комнату. В поисках квартиры для переезда (в городе, где почти нет свободного жилья) они теснились в неотапливаемых зданиях, стоявших в очереди на снос. Главным виновником происходящего был Роберт Мозес – самый могущественный из градостроителей современности. Именно он стоял во главе исхода белых из Бронкса[8].

Всё началось с генерального плана, разработанного в 1929 году Нью-Йоркской региональной ассоциацией планирования. Бизнесмены стремились превратить Манхэттен в центр благосостояния, напрямую связанный с пригородами сетью автомагистралей, проложенных через кварталы отдаленных районов. На волне хлынувшего после Второй мировой потока правительственных инвестиций Мозес обрел ни с чем не сравнимую власть. В строящихся дорогах он видел воплощение своего бессмертия – это были своего рода памятники жестокой эффективности. Скоростная автомагистраль Кросс-Бронкс позволила бы всего за пятнадцать минут добраться из пригородов Нью-Джерси через Верхний Манхэттен до пригородов Квинса.

С инженерной точки зрения это было самое сложное шоссе из когда-либо построенных. Каро писал: «Грандиозное шоссе пересекало сто тринадцать улиц, авеню и бульваров, сотни канализаций и водопроводных сетей, одну ветку метро и три ветки железнодорожных путей, пять надземных линий скоростного транспорта и семь других автомагистралей и автострад с зелеными насаждениями вдоль разделительной полосы, некоторые из них в то же самое время возводили по проекту Мозеса [7]. Еще более важно, что шестьдесят тысяч жителей Бронкса оказались на территории, отданной под постройку автомагистрали. Мозесу не составило бы труда и просто сравнять с землей их и их дома. „Просто еще больше людей стоит на пути, – сказал бы он, будто жизни – всего лишь переменная в очередной математической задачке, которую предстоит решить, – это не очень сложно“».

Прикрываясь правом на «обновление городской среды», чтобы разрушить целые районы, он отпугнул от манхэттенских гетто процветающий бизнес и лишил домов бедные афроамериканские, пуэрториканские и еврейские семьи. У многих не было другого выбора, кроме как переехать в Восточный Бруклин и Южный Бронкс, где вовсю шло строительство социального жилья, но при этом уровень безработицы там уже был высок. По словам одного из коллег Мозеса, его довод заключался в следующем: «Если не можешь делать что-то по-настоящему значимое, лучше вообще ничего не делать» [8].

В амбициозных свершениях Мозеса высокий модернизм сочетался с максимальной плотностью застройки. Огромные жилые комплексы были спроектированы как «башня в парке» по модели, предложенной архитектором-модернистом Ле Корбюзье для проекта «Лучезарный город»[9]. В открывшихся комплексах «Бронкс-Ривер» и «Милбрук» насчитывалось по тысяче двести квартир в каждом, в «Бронксдейле» – более тысячи пятьсот, а в «Паттерсоне» – больше тысячи семьсот квартир.

Модель «башня в парке» была для Мозеса схемой, которая ловко и экономически выгодно решала сложные проблемы наличия открытого пространства в городской застройке и обеспечения жильем бедняков, выселенных с привычных мест в ходе реформ. Она также способствовала «расчистке» трущоб, перестройке бизнеса и даже уничтожению профсоюзного движения жильцов [9]. В ходе