Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории - Коллектив авторов -- История

приведены подходящие вопросы: что основатель «исследований геноцида» Лемкин хотел сказать о связях между империями, колониями и геноцидами? Что можно сказать в целом об их взаимосвязи? И как с ними связан Холокост? Постановка этих вопросов позволяет нам задуматься о том, отличаются ли колониальные завоевательные войны и контрповстанческие действия от геноцида в Европе. Действительно, должен ли колониальный геноцид или «индигеноцид» быть подкатегорией анализа, отличной от собственно геноцида[18]. Или же колониальная логика присутствует во всех геноцидах. Должно ли государство считаться преступником в тех случаях, когда поселенцы убивали коренное население без официальных полномочий? И наоборот, может ли коренное население совершать геноцид против поселенцев-колонизаторов? И наконец, можно ли обнаружить какую-либо последовательность или закономерность в отношениях между тремя ключевыми словами и в таких сложных и полных противоречий явлениях, как империи, с их запутанным разнообразием форм управления и различными способами вовлечения подчиненных народов в свои проекты?[19]

Отвечая на эти вопросы, историки должны помнить о подводном камне, присущем исследованиям геноцида[20]. Поскольку геноцид изначально рассматривался как юридическая концепция и преступление в международном праве, велик соблазн «поймать мошенника», а не «написать книгу»[21]. Если моральное и эмоциональное удовлетворение от выявления и обличения злодеев наносит символический удар по выжившим сообществам жертв, то позиция «судьи-карателя» в историографии таит в себе опасность чрезмерного упрощения исторической записи, представляя каждый случай геноцида как аккуратно организованную драму с пассивными жертвами, злыми преступниками и бездушными сторонними наблюдателями[22]. Сложности имперских систем, такие как напряженность между непрямым правлением и авторитарным управлением, эксплуатацией ресурсов и экономической модернизацией, между колонизацией и культурной адаптацией, невозможно свести к единственному вопросу: «Был ли геноцид?» Существуют столько же способов изучения этих феноменов, сколько колоний и империй[23].

В то же время культурные и физические разрушения, сопутствовавшие основанию колоний и расширению империй, не должны преуменьшаться консерваторами во имя западного самодовольства и ностальгии по эдвардианским временам или игнорироваться непреднамеренно тихим постколониальным увлечением конструированием идентичностей и запутанными сетями культурной циркуляции[24]. Несмотря на различия в политических намерениях этих двух позиций, их объединяет желание разрушить бинарную оппозицию «колонизатор/колонизированный», «угнетатель/угнетенный», «центр/периферия», чтобы рассматривать империи и колонии в менее жестких терминах. Вместе они видят

колониализм зачастую выступал как источник творчества и экспериментов, и хотя колониальные столкновения, безусловно, не обходятся без боли, они приводят к разрушению ценностей со всех сторон, создавая новые способы ведения дел в материальном и социальном смысле. Акцент на творчестве уводит нас от таких понятий, как фатальное воздействие, господство и сопротивление или ядро и периферия, подчеркивая, что колониальные культуры создавались всеми, кто в них участвовал, так что все обладали агентностью и давали социальный эффект, причем и колонизаторы, и колонизируемые радикально менялись под воздействием этого опыта[25].

Это взгляд на колонизацию и империю, который на самом деле не допускает возможности геноцида. Но должна ли историография быть игрой с нулевой суммой? Инвестиции в колонизируемых не означают, что империю нужно рассматривать как симметрично структурированную возможность для культурного обмена. Сохранять верность сложному и случайному прошлому не означает отказываться от поиска закономерностей и логики. Это значит, что объектом исследования становятся совокупность экономических, социальных и политических отношений между людьми в колониальной ситуации; различные претензии на власть и сопротивление им; процессы эскалации, вызванные реальными, надуманными или мнимыми кризисами безопасности; успехи колониального государства в «умиротворении» и поглощении или изгнании «туземцев»; вовлечение части коренного общества в такие проекты; а также, в равной степени, неудачи метрополий в реализации своих амбиций. Правильная нота прозвучала из уст Дональда Блоксхэма, который заметил в связи с геноцидом армян, что «можно категорически утверждать, что убийства действительно были геноцидом… но признание этого факта должно быть побочным продуктом работы историка, а не его конечной целью или основой»[26]. Геноцид должен объясняться как результат сложных процессов, а не исключительно злыми намерениями нечестивых людей. Задача историков – проследить, как высокоструктурированные отношения между геополитикой и государствами, государствами и подвластными группами, элитами и их бюрократией воплощаются в конкретных ситуациях и сами подвергаются воздействию со стороны отдельных людей[27].

Рафаэль Лемкин, польско-еврейский юрист, который в 1944 году ввел в обиход термин «геноцид» и ратовал за его криминализацию в международном праве, боролся с дилеммой оценки прошлого[28]. Историки, считал он, были увлечены ранкеевским[29] подходом к межгосударственным отношениям в ущерб «роли человеческой группы и ее испытаниям». «Возможно… историки в какой-то степени виноваты, потому что они привыкли представлять историю в большинстве случаев с точки зрения войн за территориальную экспансию, королевских браков, но они подчеркивали гибель цивилизаций в результате геноцида». «Пора рассматривать историю с точки зрения выживания человеческой группы, – считал он, – потому что борьба против уничтожения человеческой группы имеет более глубокое моральное значение, чем борьба между государствами»[30]. Намерение Лемкина реорганизовать историческое исследование было, таким образом, явно активистским: исторические знания должны были служить воспитанию сознания в настоящем. Следовательно, изучение геноцида должно было быть научным, и при разработке своей концепции и написании аналитических материалов он опирался на научные труды своего времени. По этой причине любой анализ колонии, империи и геноцида должен начинаться с его идей.

Лемкин, геноцид и империя

Демонстрация того, что геноцид был постоянной чертой истории человечества, легла в основу публичной кампании Лемкина по объявлению геноцида вне закона в международном праве в конце 1940-х и 1950-х годов. Перед смертью в 1959 году он почти закончил книгу о геноциде в мировой истории, но, к несчастью, издатели не заинтересовались его рукописью[31]. Помимо рукописи своей книги, он также писал о геноциде в прессе. Вот типичное высказывание из его публикаций во время предвыборной кампании: «Разрушение Карфагена, уничтожение альбигойцев и вальденсов, крестовые походы, поход тевтонских рыцарей, уничтожение христиан под властью Османской империи, резня гереро в Африке, истребление армян, резня христиан-ассирийцев в Ираке в 1933 году, уничтожение маронитов, погромы евреев в царской России и Румынии – все это классические случаи геноцида»[32]. Многие из этих случаев произошли в колониальном и имперском контексте или были случаями колонизации, как в случае с тевтонскими рыцарями и прусскими язычниками в XIII веке, где имел место «частичный физический и полный культурный геноцид»[33]. Фактически большинство его примеров из Евразийского континента были взяты из континентальных империй: Римской, империи монголов, Османской империи, Карла Великого и распространения немецких народов на восток со времен Средневековья[34].

Внеевропейские колониальные случаи также занимают видное место в