Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории - Коллектив авторов -- История

Мало обществ, которые не являются продуктом процесса колонизации, бессистемной или спланированной. Многочисленными случаями геноцида отмечены имперские завоевания на протяжении веков. Более того, первые два из этих терминов обычно рассматриваются через призму их аналогов из XIX и XX веков, империализма и колониализма, слов, вызывающих неявное осуждение, поскольку они означают господство Европы над неевропейским миром. Термин «империализм» был придуман в середине XIX века для критики стремления к господству и экспансии. Столетие спустя обвинить какую-либо страну в колониализме означало осудить ее за порабощение и эксплуатацию другой страны[3].

Эти ключевые слова подразумевают определенную интерпретацию мировой истории – на самом деле, человеческой истории как таковой, – которую разделяют как сторонники, так и критики европейского господства. Так, Ф. А. Киркпатрик из Кембриджского университета говорил о «колонизации» и «империи», а не о «колониализме» или «империализме», когда в 1906 году он заявил своей аудитории: «Вплоть до XV века наши предки были ограничены этой маленькой Европой и не имели представления о якобы “пустующих” или “полупустых” территориях за морями, которые будто бы ждали их колонизации. Современная колонизация и империя означают распространение Европы по всему миру»[4]. Написав об этом на 20 лет раньше, будущий президент США Теодор Рузвельт приписывал распространение цивилизации исключительно «англоговорящим народам». В отличие от испанских колонистов, которые смешивались с индейцами на американском континенте, англоязычные поселенцы сохранили завоевательный дух и расовую чистоту своих германских предков: «Средний современный англичанин, американец или австралиец, желающий вспомнить о могущественных подвигах, которыми его раса гордилась, может обратиться к полумифической славе Хенгиста и Хорсы[5], возможно, к подвигам Цивилиса Батавийского[6] или героя Тевтобургской битвы». Рузвельт также отличал английского тевтона от испанского и французского по характеру его безжалостного государственного строительства. «Англичане истребили или ассимилировали кельтов Британии, и они в значительной степени повторили этот процесс с индейцами Америки»[7]. Дело прогресса мучило совесть. В период между мировыми войнами английский солдат, коллекционер и археолог Джордж Генри Лейн-Фокс Питт-Риверс писал, что, когда «высшая раса» побеждает «низшую», «гуманитарные чувства [часто] неуместны и по большей части совершенно необоснованны. У представителей высшей расы не должно быть причин сожалеть о постепенном исчезновении низшей расы, если только принять во внимание будущее процветание и обогащение мира»[8].

Критически настроенные наблюдатели разделяли столь откровенное признание о цене цивилизации, но без торжества. Французский антрополог Жорж Баландье мрачно заметил в 1951 году: «Одним из самых поразительных событий новейшей истории человечества является экспансия по всему миру большинства европейских народов. Она привела к порабощению и, в некоторых случаях, к исчезновению практически всех народов, считавшихся отсталыми, архаичными или примитивными»[9].

Франц Фанон, психиатр-мартинианец, автор влиятельных книг об освобождении третьего мира, по сути, согласился с ним, перевернув Гегеля с ног на голову: «Запад рассматривал себя как духовное приключение. Именно во имя духа, во имя духа Европы, Европа совершила свои захваты, она оправдывала свои преступления и узаконила рабство, в котором держит четыре пятых человечества»[10]. Хотя они писали вскоре после принятия Организацией Объединенных Наций Конвенции о наказании и предупреждении геноцида в 1948 году, Баландье и Фанон не использовали этот неологизм, изобретенный во время Второй мировой войны Рафаэлем Лемкиным (1900–1959), для описания судьбы «людей, считающихся отсталыми, архаичными или примитивными». Тем не менее связь между человеческими катастрофами и метанарративом человеческого прогресса была очевидна для европейских и неевропейских интеллектуалов того времени.

О том, какой именно была и есть эта связь, ведутся ожесточенные дебаты по трем ключевым словам этой книги, поскольку на карту поставлена моральная легитимность западной цивилизации, а также, косвенно, легитимность антиколониальной борьбы за национальное освобождение, особенно в свете антиимпериалистической риторики постколониальных диктаторов. Участники дискуссии ставят ряд противоречивых вопросов. Была ли экспансия Запада – то есть европейский колониализм и империализм с конца XV века – по своей сути обреченной на геноцид и в целом преступной?[11] Или же общества были настолько мерзкими и жестокими, что отчаянно взывали к «цивилизующему молоку» европейской культуры?[12] И не были ли геноцид и тоталитаризм на самом деле присущи не столько европейским империям, сколько их отрицаниям, антиимперским, антизападным «освободительным движениям», исламизму, панарабизму, социализму третьего мира красных кхмеров и афрокоммунизму, даже национал-социализму?[13]

Если эти термины кажутся неправдоподобно резкими, анахроничными и даже грубыми, обратите внимание на дискуссии, которые вели предположительно тонкие интеллектуалы в XX и XXI веке. Бенни Моррис, израильский историк, чья кропотливая архивная работа помогла развеять мифы о «рождении проблемы палестинских беженцев» в 1948 году, тем не менее защищал этнические чистки и геноцид как неотъемлемую часть формирования (некоторых) национальных государств и марша человеческого прогресса. «Даже великая американская демократия не могла бы быть создана без уничтожения индейцев», – сказал он одному из интервьюеров в 2004 году. «Бывают случаи, когда общее, конечное благо оправдывает жестокие и грубые действия, совершаемые в ходе истории»[14]. Утомленный левым антиколониализмом, антирасизмом и антисионизмом, французский философ Ален Финкелькраут также стремился превзойти нарративы жертв неевропейских колонистов своими собственными:

Я родился в Париже, но я сын польских эмигрантов. Мой отец был депортирован из Франции. Его родители были депортированы и убиты в Освенциме. Мой отец вернулся из Освенцима во Францию. Эта страна заслуживает нашей ненависти: то, что она сделала с моими родителями, было гораздо более жестоким, чем то, что она сделала с африканцами. Что она сделала с африканцами? Только хорошее. Благодаря ей мой отец на пять лет попал в ад. Я думаю, что возвышенная идея «войны с расизмом» постепенно превращается в отвратительную ложную идеологию. И этот антирасизм станет для XXI века тем же, чем коммунизм был для XX века. Источником насилия. Сегодня евреи подвергаются нападкам во имя антирасистского дискурса: разделительный забор, «сионизм – это расизм»[15].

Эти позиции свидетельствуют о том, что после так называемой войны с террором, особенно после 11 сентября 2001 года, дебаты об империи, колониализме и геноциде отличаются фаллической логикой. Комментаторы кричат: «Моя травма больше твоей», чтобы защитить или атаковать теодицеей, согласно которой жестокое истребление и исчезновение народов на протяжении веков искупается прогрессом человечества в виде глобальной системы национальных государств, в которой доминирует Запад[16].

Вместо того чтобы предаваться умозрительным спекуляциям о философии истории, ученые могут предложить своим читателям нечто большее, чем эту упрощенную поляризацию, задавая вопросы среднего уровня, которые поддаются эмпирической проверке[17]. Ниже