Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

Мамка шикнула, когда он потянулся к порогу, пришлось на время отступить, но теперь Варька без пера не вернется. В горнице было темно и непривычно тихо. Лучина догорела, и только слабый отблеск тлеющих углей в печи цеплялся за шуршащие по углам тени.

Варька затаил дыхание, глаза привыкали к полумраку. Вот он, порог. Осторожно шагнул и замер, сердце заметалось в панике. Девица не спала, Варька теперь явно различал ее усталый шёпот.

— Я понимаю твое нетерпение, — в шепоте слышалась досада. — И не держу тебя. Лети к Рите хоть прямо сейчас. А мне в чужом лесу среди лютой стужи с Мороком не справиться.

Честное слово, Варька услышал, как в ответ раздался тихий, отрывистый звук. Не клёкот, не птичий крик, а приглушённое щёлканье, точь-в-точь как будто кто-то стучит одним когтем по сухому дереву. Кречет говорил с ней.

— Волег, — ответила кречету девица. — Ты не обязан крутиться около меня. Говорю же, сама справлюсь. Видишь, я тут в порядке. Лети к Рите и ждите меня, как только стужа спадёт.

Варька переступил с затекшей ноги на другую, и тут же подпружиненная половица огласила тишину протяжным, скрипучим стоном.

Шёпот в красном углу оборвался. В темноте было слышно, как на крюке тяжко двинулась, перебирая когтями, огромная птица. Тишина стала густой, как смола. Давящей. И в этой тишине голос Крады прозвучал уже без шёпота, громко, чётко и ледяно:

— Кто тут?

— Я… Варька… По нужде, — пискнул он, удивляясь, каким тонким стал вдруг его голос.

— А около горницы что делал? — из темноты блеснул глаз, который даже сквозь ужас показался Варьке веселым. Кажется, девица не сердилась.

— Так… Это…

— Ну да, заблудился, — уже не сдерживаясь, засмеялась она. — В своей избе забыл, где поганый горшок?

И тут Варька тоже, к своему изумлению, неожиданно хихикнул. И в самом деле, было в ситуации нечто забавное. Если бы не…

— Видишь, Волег, — сказала, нисколько не скрываясь, Крада, и от того, что она опять назвала птицу, как человека, Варьку пробил холодный пот. — Он подслушивал наш разговор. И что скажешь, Варька, лететь ли кречету одному или сидеть около меня всю зиму, карауля, чтобы никто не обидел?

— Тебя обидишь, — отрезал Варька. — А вообще… разбирайтесь сами, в чужие дела лезть — без носа останешься.

Крада опять развеселилась, но тут на печке заворочалась мамка, вздохнула, просыпаясь, и они, не сговариваясь, зажали ладонями рты.

На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском углей и натужным храпом мамки, которая, похоже, так и не проснулась окончательно. Варька ринулся прочь из горницы, назад к печи, к своему ложу. Спина ныла от напряжения, ожидая, что в любой миг кто-то вопьется в неё когтями.

Варька нырнул под кожух и замер, притворившись спящим. Ему было очень стыдно, за то, что его поймали на подслушивании, и вообще отчаянно не нравилось то, что происходило в доме. Он попросил своего пращура Варуну, чтобы странная девица Крада исчезла из горницы, когда наступит утро, и только тогда заснул. Тревожно и с непонятным ощущением, что это не он тайком следил сейчас за девицей, а кто-то с самого момента на реке не спускает с него глаз.

Глава 1

Глух да глуп — два увечья

Мороз за ночь так прихватил окна, что узоры на них стояли плотные, слоистые, словно кто-то вырезал лес да реку прямо по стеклу. Варька, едва открыв глаза, сразу вгляделся в них — и облегченно выдохнул. Это был обычный иней, пушистый и беззлобный. Не тот, ледяной и скользкий, что иногда складывался в лик, будто кто-то дышал с той стороны на окно, припав лицом из ночи.

Печь выдохлась, угли под золой тлели лениво, и воздух был уже не ночной, а сыроватый, утренний. С запахом золы, вчерашнего хлеба и чего-то чужого — терпкого, лесного. Варька будто и не спал толком. Потянулся, высунул нос из-под кожуха и первым делом посмотрел туда, где вчера…

Порог был пуст.

Он соскочил с печи, босыми пятками ощутив шершавый холод половиц, и прошёлся по избе, всматриваясь в углы, будто перо могло само спрятаться за ухватом или лавкой. Нет. Ни пера, ни тени от широких крыльев под почерневшим потолком. И крюк для люльки у печи — голый, торчащий, как обглоданная кость. Казалось, на нём никогда никто не сидел.

— Не шарься, — сказала мать, не оборачиваясь. Она возилась у стола, крошила вчерашний хлеб в миску. — По половицам скрипишь, как старый дед.

— Это не я старый, а половицы твои, — буркнул Варька, Подошёл ближе, понизив голос до сиплого шёпота: — А где… птица-то?

— На охоту полетел, — ответила она спокойно. — На самой ранней заре. Я ещё лучину зажигала, а он уже крылья расправлял.

Мать замерла на миг, вспоминая, и добавила с уважением:

— Ох и мощный же. Как раскинется, вся изба будто меньше делается. Ветер от них ледяной, пахнущий небом. Чирк крылом — и в окно. Даже снежинки с рамы все осыпались.

— Ты видела? — спросил Варька, и в голосе его предательски звякнула зависть.

— Видела, — кивнула мать. — А ты бы тоже увидел, кабы не шлялся по ночам, как ходячий морок. И встал бы вовремя.

Он насупился, ковыряя ногтем занозу в столешнице.

— А перо… Тут, на пороге, лежало. Вчера. Большое такое. Мне нужно.

Мать хмыкнула.

— Нужно ему. Не было никакого пера. Если и было — постоялица, поди, прибрала. Не только тебе, видать, охота на красоту.

Варька сжал губы.

В груди неприятно тянуло — как будто его обманули, но так ловко, что и пожаловаться некому.

— Ладно, — мать обернулась наконец. — Хватит носом крутить. Сбегаешь к тётке Велимире, отнесёшь горшок. Там творог, сметана.

— Опять я… — вырвалось, хотя он знал — спорить бесполезно. Утро было испорчено окончательно.

— А кто же, — отрезала она, и в её взгляде мелькнуло что-то тяжёлое, чему Варька не мог дать имени. — Скажи, ночью опять плохо спал.

— Нормально спал, — буркнул Варька, отворачиваясь.

— Я тебя не спрашиваю. И смотри — к реке не подходи, помнишь?

— Не подхожу, —