Правдивые истории о жизни старых районов Петербурга. Колодцы времени - Наталия Анатольевна Перевезенцева

Михаил Лозинский, блистательнейший переводчик, был ещё и обаятельным, тактичным и глубоко порядочным человеком. Гумилёв говорил, что, если бы пришлось показывать жителям Марса образец жителя Земли, выбрали бы Лозинского – лучшего не нашли бы.

Здесь, в квартире Лозинского, был подготовлен к изданию второй сборник Ахматовой – «Чётки», принесший ей настоящую славу. И ещё надо добавить, что собиравшиеся у Лозинского были очень молоды. Гумилеву в 1914 году было 28 лет, Ахматовой – 25, Мандельштаму – 23. Не обходилось без шуток, розыгрышей. Так, направляясь в «Гиперборей», Мандельштам, задыхаясь от смеха, повторял:

Не унывай,

Садись в трамвай,

Такой пустой,

Такой восьмой.

А на одном из заседаний авторы только что вышедших книг должны были сидеть в лавровых венках…

Старинный дом на Тучковой набережной хранит память о замечательном художнике Архипе Ивановиче Куинджи, о поэтах и писателях «серебряного века»… и в то же время остается жилым домом.

* * *

Прощаясь со Стрелкой, опять вспомним известного ревнителя петербургской старины. Вот что он пишет:

«Наиболее цельный и самый старинный квартал сохранился, кажется, у Тучкова переулка на Васильевском. Здесь по Волховскому переулку тянутся низенькие плоские построечки едва ли не Петровского времени (такие же низенькие, но не столь старинные постройки тянутся по Иностранному переулку). Здесь же неподалёку, на углу Тучковой набережной и Тучкова переулка находятся и старинные, теперь заколоченные флигеля, амбары, вообще залы церковных построек и служебные флигеля домов 29 и 31 по Кадетской линии. <…> Прекрасные дома на углу Среднего проспекта и набережной, старинные амбары, отлично обработанные дворы и особняк на Биржевом переулке – как всё это вместе (особенно с бывшим старым Гостиным двором) типично, цельно! Какой прекрасный угол старины сохраняется здесь… Ещё и теперь любитель старины не пожалеет о потерянном времени, если заглянет сюда»[1].

Боюсь, что любителю старины, ныне заглянувшему в Биржевой переулок, придется пожалеть о своей опрометчивости. За елисеевскими складами возведен элитный жилой комплекс «У Ростральных колонн». Оценку этому архитектурному монстру и его уместности в «цельном и самом старинном квартале» я давать воздержусь. Боюсь, что эмоции перехлестнут через край…

А теперь вспомним, что мы рассматриваем остров с высоты. Перелетев Кадетскую и Первую линию, сделаем несколько кругов над квадратами жилых кварталов – центральной частью Васильевского. И тут самое время вспомнить о знаменитых каналах-линиях, о грандиозных, но не сбывшихся планах превращения одного отдельно взятого острова то ли в блистательную Венецию, то ли в уютный Амстердам.

Иногда строительство каналов на Васильевском рассматривают как «царскую блажь» – захотелось, мол, Петру построить город нового типа, сказал «небывалое бывает», а против природы не поспоришь, – вот и не вышло ничего из «Нового Амстердама». Но мне кажется, что, при всей грандиозности своих планов, Петр всегда твёрдо стоял на земле, даже когда приказывал рыть каналы. Недаром он, хоть и одобрил план Ж.-Б. Леблона, создавшего в 1717 году модель «идеального города», но внес в него свои коррективы. Утверждённый проект 1718 года вполне разумен: главная площадь с правительственными учреждениями на юго-востоке (на Стрелке), вокруг – комплекс административных, торговых и научных учреждений. Сетка каналов – не для красоты, а для вполне конкретных целей: транспортная сеть, осушение местности, водоснабжение, борьба с пожарами, наконец. Раз главные фасады домов выходят к воде, то план предусматривает удобные внутриквартальные проезды (они даже сохранились, только теперь это узенькие переулки, вроде Академического). И, кстати, разлиновка местности оказалась очень удобной: в отличие от других частей города, на Васильевском легко ориентироваться.

Наверное, всё дело в том, что планы Петра воплощали в жизнь совсем другие люди, уже после его смерти. И каналы прошли не там, где предполагалось, а кое-где вообще не были прорыты. К тому же, перестав чувствовать угрозу петровской дубинки, радостно бежали из проклятого города многие его жители, в том числе и самые именитые. Ну, а при малолетнем императоре Петре II двор вообще переехал в Москву, и Петербург пришёл в запустение. Тут уж было не до каналов.

Васильевский остров после Петра, то есть после того, как перестал считаться центром, – место провинциальное, идиллическое, со своим укладом. Еще в середине XIX века И. И. Панаев описывает его как «особый город в городе, не похожий на весь остальной Петербург. Он весь в зелени, в садах и бульварах, как Москва…»[2]. Непохожестью на остальной Петербург остров во многом был обязан своим жителям – ученым Академии наук, студентам Академии художеств, профессорам и студентам Университета. И ещё – петербургским немцам. Почему-то они выбрали для житья именно Васильевский. Их своеобразные обычаи, быт описывали многие русские писатели, иногда, правда, подсмеиваясь над «немецкой ограниченностью» или над незатейливой песенкой шарманщика, так забавно коверкавшего русские слова:

Танцен дами, стид откинов,

Кавалерен без затей,

Схватит девишка, обнимет

И давай вертеться с ней.

Конечно, когда в одной из пьес А. П. Сумарокова героиня заявляла: «Я не какая-нибудь посадская баба, чтобы мужа любить», василеостровская немка – добродетельная фрау, мать семейства, верная любящая жена – вызывала усмешку щёголей XVIII века. Но постепенно нравы менялись, и писатели века XIX-го уже с симпатией живописали быт василеостровцев, уважая их жизненные ценности и, может быть, где-то завидуя им. «Иоганн Христиан Норк был по ремеслу токарь, а по происхождению петербургский немец. Он был человек пунктуально верный, неутомимо трудолюбивый и безукоризненно честный»[3].

А еще петербургским (в том числе – василеостровским) немцам мы обязаны тем, что в России появилась рождественская ёлка.

«Что за праздник, коли не было ёлки…»

Рождественская ёлка пришла в Россию довольно поздно. Сначала она была новогодней. Как и многое у нас, её появление связано с именем Петра Первого. В конце 1700 года в тогдашней столице – Москве – обнародовали царский указ: летосчисление вести от Рождества Христова, а Новый год праздновать по-европейски – 1 января. Велено было в честь праздника жечь костры, пускать фейерверки, а дома украшать хвойными и можжевеловыми ветвями. Обычаи эти царь подсмотрел во время своего путешествия по Европе. После смерти Петра про ёлку забыли, – только владельцы трактиров сохранили обычай украшать свои заведения ёлками. Причём не снимали их круглый год; вроде бы, от этого и пошло выражение «ёлки-палки».

Первыми в Петербурге (а значит, и во всей России) ставить и украшать ёелки к Рождеству стали петербургские немцы. Еще в 1820-е годы