Правдивые истории о жизни старых районов Петербурга. Колодцы времени - Наталия Анатольевна Перевезенцева

Александр Бестужев-Марлинский в повести «Испытание» описывает обычай ставить ёлку как довольно экзотический: «У немцев, составляющих едва ли не треть петербургского населения, канун Рождества – есть детский праздник. На столе в углу залы возвышается деревцо…». Постепенно ёлка становилась всё более и более популярной, в 30–40-е годы XIX века её уже наряжали во многих знатных домах. И конечно, «первая среди первых» – царская семья – поддерживала новый для России обычай, тем более что русские императрицы Мария Фёдоровна и Александра Фёдоровна – немецкие принцессы, и рождественская ёлка оставалась для них одним из светлых воспоминаний детства.

Рождество было не только семейным, но в какой-то степени и государственным торжеством. К Рождеству давали награды, повышали в чине, проводили всякого рода официальные церемонии. Тот же Бестужев-Марлинский, описывая предпраздничную суету на улицах Петербурга, отмечает: «Гвардейские офицеры скачут покупать новомодные эполеты… Фрачные… покупают галстухи, модные кольца, часовые цепочки и духи… У дам свои заботы, и заботы важнейшие…». Для дипломатического корпуса в Зимнем дворце устраивался торжественный приём, а по городу шли балы и маскарады…

Первая петербургская публичная ёлка зажглась в 1852 году в Екатерингофском вокзале (напомним, что вокзалом – или «воксалом» – называли тогда не столько место, откуда отправлялись поезда, сколько увеселительное заведение, как правило, соединявшее в себе ресторан и зал для музыкальных вечеров или театральных спектаклей). Уже в начале 1840-х годов Иван Панаев замечает: «В Петербурге помешаны на ёлках. Что за праздник, коли не было ёлки?».

Домашние праздники проходили, как правило, по сценарию, великолепно описанному Александром Куприным в рассказе «Тапёр». Действие происходит в Москве, но, честное слово, разница невелика, только вид из окна другой. «Под громкие звуки марша из „Фауста“ были поспешно зажжены свечи на ёлке. Затем Аркадий Николаевич… распахнул настежь двери столовой, где толпа детишек, ошеломлённых внезапным ярким светом и ворвавшейся к ним музыкой, точно окаменела в наивно изумлённых, забавных позах… Но через несколько минут, когда подарки были уже розданы, зала наполнилась невообразимым гамом, писком и счастливым звонким детским хохотом. Дети точно опьянели от блеска ёлочных огней, от смолистого аромата, от громкой музыки и от великолепных подарков».

Не во всех семьях, конечно, Рождество праздновалось так пышно, но везде, где были дети, родители старались нарядить ёлочку, положить под неё нехитрые подарки и приготовить особенно вкусный ужин. В закрытых учебных заведениях учащихся обычно отпускали домой на рождественские каникулы, а для сирот наряжались благотворительные ёлки, устраивались утренники. Ёлку украшали разными лакомствами: орехами в серебряной и золотой бумаге, конфетами, марципановыми фигурками. На ветках горели свечи, макушку дерева венчала Вифлеемская звезда.

И всеми этими радостями мы обязаны петербургским немцам.

* * *

Итак, три проспекта – Большой, Средний и Малый, чёткая сетка линий – и доходные 5-6-этажные дома, плотными стенами стоящие вдоль улиц. Редко-редко в разрывах между ними мелькнёт зелень, но уж если появится, то сразу напомнит о садиках XIX века, которые и придавали Васильевскому такой провинциальный вид. Собственно, налет провинциальности никогда не покидал Васильевский. Возьмем 1889 год, когда постоянный Благовещенский мост уже связал остров с материком. В справочнике «Для домовладельцев города С.-Петербурга» (интереснейшее, между прочим, чтение!) приведена «Расценочная ведомость земли для оценки имуществ, закладываемых С.-Петербургскому Городскому Кредитному Обществу». Ведомость дает представление о том, какие районы, улицы, переулки и набережные, а также их части были в цене, а какие считались задворками столицы.

Не будем брать самые дорогие и престижные районы: Большую Морскую, парадные кварталы Невского. Но всё же Васильевский – почти центр, а цены на землю здесь сравнимы с окрестностями дурно пахнувшего Лиговского канала. В цене (от 80 до 50 рублей за квадратную сажень) Большой проспект до 16-й линии, начало Среднего проспекта, Биржевая, Университетская, Кадетская линии. Примерно столько же стоят участки на 6-й и 7-й линиях от Невы до Большого проспекта. Дороже всего набережная Большой Невы от 4-й линии до Горного института и небольшой кусочек Тучковой набережной (близость к Бирже?). Малый проспект в самой населённой его части еле дотягивает до 25 рублей, а задворки – Косая линия, Голодаевский переулок у кладбища да Уральский до чугуно-металлического завода – вообще оцениваются в 2–5 рублей. Для сравнения: Лиговский канал от Невского до Чубарова переулка – 35 рублей, от Чубарова до Обводного канала – 20, за Расстанной (тогда писали – Разстанной) – 12. А чуть в сторону, ближе к Невскому, и цены сразу подскакивают. Только рабочие окраины Нарвской и Выборгской частей да забытая Богом глушь – Петербургская сторона (Троицкого моста нет и в помине) – дешевле нашего острова.

Университетская набережная

Впрочем, подобные окраины мы найдём и на Васильевском. Если восток острова – классические перспективы Стрелки, то юго-запад – это районы промышленных предприятий, окружённых домиками рабочего люда. Ещё в XVIII веке из центра города стали выводить вредные производства – кожевенное, красильное, белильное. И появились целые улицы, застроенные промышленными зданиями с редкими вкраплениями особняков владельцев или заводских контор. Иногда для удобства над улицей перекидывали крытые переходы – два таких «Моста Вздохов» (отзвук Венеции?) сохранились на Кожевенной линии. Кстати, район этот долгое время называли Чекушами. Происхождение названия – от больших молотков, которыми разбивали слипшуюся промокшую муку в мучных амбарах. Западная оконечность Васильевского острова первая принимала на себя удар наводнения, поэтому «чекуши» без работы не оставались. Рядом с Чекушами – уникальный район Галерной гавани, отделённый от основной части Васильевского громадным пустырём Смоленского поля. Населяли Гавань матросы, шкипера, портовые служащие. Это был свой обособленный мирок – настоящий «медвежий угол» Васильевского. «Глядя на эти домишки и улицы, не веришь, что это частичка великолепного Петербурга и что гранитная набережная Невы с её огромными зданиями только в трёх верстах отсюда»[4].

Улица в Гавани

И ещё Панаев замечает на домах страшные ярлыки «почти под крышами, с надписью 7 ноября 1824 года». Наводнения наносили жителям острова страшный урон, влекли за собой человеческие жертвы. Недаром Пушкин селит бедную Парашу с матушкой где-то в этих местах.

Увы! Близёхонько к волнам,

почти у самого залива —

забор некрашеный да ива

И ветхий домик…

Мы уже никогда не узнаем точно, где жила пушкинская героиня – в Галерной ли гавани или ближе к устью Смоленки, – стихия свирепствовала во всех этих местах одинаково яростно. Но, несмотря на это, в начале XX века на острове Голодае (входившем в Василеостровскую часть),