Не здесь и не сейчас - Андрей Волковский

Принц подошёл к зеркалу, в котором беспокойно хмурилась женщина в потерявшем прозрачность тёмно-красном платье. Поглядел на неё, чуть склонив голову к левому плечу.

— Надо сказать, стихи у тебя выходят так себе. Да и всё остальное... — Принц неодобрительно покачал головой.

Затем сунул кинжал в ножны, перехватил испачканной алым рукой, размахнулся и с силой ударил по гладкой поверхности.

Принц успел заметить, как чудовищно исказилось её лицо.

Дикий вопль пополам с треском бьющегося зеркала. Вспышка мертвенно-белого света. Принца швырнуло в стену, развернуло и приложило о камень.

Осколки разлетелись в стороны, зависли жутким дождём и осыпались. Рассекли ларец, и он застыл пустой скорлупой.

Его Высочество приподнялся, кашлянул, сплёвывая кровь из рассаженной губы. Встал.

— Вы ошиблись, глупый Паж и магическое отродье. Сердце в ларце — красивая байка для черни, врагов и предателей. Быть королём — не значит лишиться сердца.

Принц подошёл к усыпанному осколками трупу Пажа. Наклонился, вглядываясь в измождённое лицо. Закрыл глаза мертвецу.

— Быть королём — значит уметь слушать разум, даже когда сердце кричит.

Четыре улыбки Витольда

Мой друг — преступник. Нет, не так.

Мой друг нарушил закон. Снова не то.

Моего друга осудили и посадили в тюрьму. Вот, теперь всё верно: Вита судили, сейчас он в тюрьме — и скоро его казнят. Но он ни в чём не виноват. Я это точно знаю!

Все кругом говорили, что Вит — злодей. Они называли его магом крови, Витольдом Угрюмым, твердили, что он хотел зла нам с мамой, но это не так. Я знаю, что он добрый.

Да, он редко улыбается, но каждая его улыбка по делу. Я помню три его улыбки — и все важные.

Первая для нашей кошки, Пушисты: она заболела, а Вит вылечил её, когда только приехал в наш городок.

Это было четыре года назад. Помню, я нёс Пушисту на руках и плакал, потому что глупый сосед сказал, что она слишком стара и уже никогда не выздоровеет. Я наткнулся на незнакомца и чуть не упал, а тот удержал меня за шиворот и спросил: “Что с тобой?” Я молча глотал слёзы, прижимая к себе кошку. Он долго смотрел на меня, потом забрал Пушисту и велел мне идти домой. А вечером принёс её, живую и здоровую. Я так обрадовался! Незнакомец посмотрел, как важно она умывается, и улыбнулся.

Вторая улыбка для пирога, вернее — для праздника.

После того, как Вит вылечил Пушисту, я узнал, где он поселился, и стал часто наведываться к нему. Мне хотелось сделать ему что-то приятное, отблагодарить за Пушисту. Сначала он гнал меня прочь, но я упорно целых два месяца таскал ему то мамино печенье в корзинке, то красивые камушки с берега реки, то пёстрые птичьи перья. Оставлял на крыльце, стучал в дверь и убегал, а потом следил из-за соседнего забора, чтобы он всё забрал.

В Первый день, когда весь мир отмечает новый год, я на рассвете принёс Виту половину нашего с мамой пирога, самого свежего, прямо из печи. Пирог даже сквозь полотенце был горячий, а утро было такое морозное, что я замешкался, греясь об уютное тепло упрятанной в ткань сдобы, и Вит распахнул дверь раньше, чем я успел убежать. Я сказал ему как полагается: “С Первым днём! Пусть этот мир тебя радует, а я рад тебе!” И он улыбнулся, глядя на пирог в пёстром полотенце у меня в руках.

Третья улыбка для моей мамы.

Вит тогда уже три года прожил в нашем городке. Он научил меня читать и писать. Приносил книги из городской библиотеки и расспрашивал, как я понял прочитанные истории. А иногда рассказывал истории сам, и они были ещё интереснее книжных: о дальних странах и морских путешественниках, о смешных животных из-за моря и заброшенных храмах в чужеземных лесах.

А в середине лета мама заболела: однажды утром просто не встала с постели. Её лоб был горячим, и дышала она с трудом. Я испугался. Позвал лекаря: он выписал ужасно дорогое лекарство, которое совсем не помогло. Потом я позвал травника, но его отвары тоже не помогли маме.

К Виту я всё это время, конечно, не бегал, и через пять дней на рассвете он пришёл сам. Скользнул взглядом по пустым шкафам и столу: еды совсем не осталось, деньги в шкатулке кончились, а где мама берёт новые, я не знал.

Вит выставил меня за дверь и велел не приходить до темноты. Я вернулся вечером и увидел, что они сидят на кухне: мама наливает Виту чай, а он улыбается. И тогда казалось, что всё всегда будет хорошо.

А теперь его увезли в Саммервол, городскую тюрьму, и хотят казнить! Они говорят, что он совершил много чёрных дел, и его надо покарать, но я знаю, что они неправы!

Соседи перестали здороваться с мамой. Косо глядели на меня, когда я появлялся на улице.

Ребята, с которыми я раньше играл, сначала взялись расспрашивать меня о “колдунстве” Вита, а потом Ганс спросил, правда ли, что колдун приворожил мою мать и по ночам к ней в окно залетает?

Я кинулся на него с кулаками: плевать, что он здоровее меня, — нас едва разняли.

Тоже мне, друзья-приятели!

Дни тянулись, пустые и безрадостные. Один, второй, третий, четвёртый... И каждое утро я впустую ждал новостей. Каждый день вспоминал: а вот мы с Витом ходили на рыбалку, а потом он учил меня плавать и нырять. Вит плёл маме красивые венки из первых весенних цветов и тонких веточек. Вит учил меня искать сокровища по нарисованным им картам со смешными значками, которые всегда складывались в подсказки.

От этих воспоминаний делалось разом очень тепло и очень тоскливо.

Утром пятого дня я помогал маме мыть посуду после завтрака, и вдруг услышал, как громко зашипела Пушиста в моей спальне.

Я кинулся в комнату. Пушиста стояла у кровати и казалась втрое больше себя обычной: вздыбленная шерсть превратила её в меховой серый шар. Шар таращился на окно и шипел не переставая.

А на подоконнике сидела птичка. С ней что-то было не так. Я опасливо сделал шаг к окну. Пушиста завыла.

— Сынок, что там? — мама остановилась в дверях.

— Сейчас посмотрю, — отозвался я.

При маме трусить никак нельзя, потому пришлось