Дигамма. Сборник - Ив Бонфуа

было? И где, и что случилось

Перед тем? Что их связало? Но разве

Это важно для них? Лица безучастны,

Словно всеми уже завладела смерть.

Хотя нет: вон тот смотрит на другого[3]

С явной боязнью! Странным цветком

Расцветает этот потертый снимок!

Бытие растет где пришлось. Травинки

Пробиваются между стеной и тротуаром.

И несколько прохожих, уже теней.

Воспоминанье

Он казался очень старым, почти ребенком,

Он шел медленно, сжимая в руке клочок

Ткани, вымокшей в грязи. Глаза его, впрочем,

Были закрыты. Не правда ли, думать,

Будто вспомнил что-то, — заблужденье? Рука,

Тянущая за руку, чтобы сгубить?

Мне все же почудилось, что он улыбался,

Пока не исчез в ночной темноте.

Улыбался? Не может быть, я ошибаюсь,

Воспоминанье — это сорванный голос.

Даже если слушаешь, почти не слышишь.

Но мы напрягаем слух, и долго:

Так порой проходит вся жизнь.

А смерти Наши метафоры уже не нужны[4].

Тебе мои стихи…[5]

Тебе мои стихи, хоть и слишком скудна

Эта почва, чтобы здесь расцвело твое имя,

Но, пытаясь вспоминать, мы всегда срываем

Какие-то цветы, и в этом есть смысл.

Иные, замечтавшись, говорят: «цветок»,

Как если бы слова не подрезали все живое,

Не превращали, едва обозначив,

Любой цветок в идею цветка[6].

Срезанный цветок стал метафорой. Сок,

Еще текущий из стебля, — время.

Оно расстается со своей мечтой.

Кто хочет иногда принимать гостей[7],

Пусть любит свой букет за то, что он вянет.

Лишь тогда истинно прекрасен этот дар.

Пропавшее имя

I. «Старик лежит на голой земле…»[8]

Старик лежит на голой земле

У входа в отель, в двух шагах от пляжа.

Говорит, что умирает. Над ним

Склоняются, он, отвернув лицо,

Говорит: пусть

Все идет как обычно в этом случайном

Месте, пусть, как обычно, люди

Входят и выходят из дверей,

Официантки напевают, расставляя приборы,

Смеются шуткам гостей. И все же

Подростку, ставшему на колени рядом,

Он шепчет: «Возьми эту книгу,

Найди в ней и скажи мне

Имя, которое я ищу».

II. «Не книга, всего лишь…»

Не книга, всего лишь

Стопка рваных страниц, сжатых в руке[9].

Две тени за грязными стеклами окна[10].

Остаток ежедневника: может быть, так.

Он разжал пальцы. Листки выпадают.

«Подними, — молит он, — имя там,

Но, увы, среди прочих». И вновь:

Оно там, да, я его знал.

В других мирах

Волны гонят небо к земле. Вдоль моря

Нескончаемо уходят двое детей[11].

Он закрыл глаза, поднял руку

С тем, что осталось. «Скажи мне, — он шепчет, —

Имя, сжигающее книгу».

III. «Имя?..»

Имя?

Что-то круглое и светящееся,

Неподвижное,

Как имя служанки Пруста[12].

Да, выстрелить в упор! Ранить

В плечо того, кто хочет встать!

Пусть он содрогнется и, успокоясь,

Вернется к жизни, которой не будет конца!

Я вижу этих двоих,

Говорящих друг с другом. Один другому

Помогает подняться. Потом они уходят.

Сын держит отца под руку, они исчезают

За грудой угля в конце перрона.

Уходят странно: так спускается ночь[13].

Две башни[14]

Все произошло так быстро! Представьте:

Башня, перед ней поднимается другая,

И двое в окнах, здесь и там, видят

Друг друга в первый и последний раз!

Да, вы только представьте: из страха,

Из желанья справедливости и высшей правды,

Один вскинул револьвер! Второй ранен,

Их лица озарились одной вспышкой.

Тает надежда, что так и не сумела

Уничтожить пропасть между двух башен.

Того, что должно было случиться, не будет.

Пусть один живет, а второй рано утром,

Пересилив бессилие, собрав инструменты,

Уходит вдоль рельсов в свое молчанье![15]

Сад[16]

Помона, смеясь, тебе подарила

Лопату, грабли, небо, землю

И миг, когда небо и земля любовно

Приникают к твоей мечте о себе.

Небо в облаках, но тихо сияет

Дождь, сеясь из его ладоней.

Если будет гроза, то ближе к ночи,

Когда снова начнется обычная жизнь.

Сад, как никто, умеет на время

Приглушать боль в ноющей ране:

Hortus non conclusus[17], беспредельно

Расширенный скрипом колонки, когда

Ребенок качает воду[18], пугая

Насекомых на дне каменной ванны.

Красный шарф

I. «В небе далеко над морем — портал…»

В небе далеко над морем — портал.

Солнце стоит в проеме. Капитан

Старого судна принимает пассажира.

Иллюминатор открыт, под ним плещут волны.

Что же делает тот? Встал, бросает что-то

В иллюминатор, и еще, еще.

К чему теперь, говорит мне, этот шарф[19],

Подаренный отцом, когда я уходил

В первое из моих бесплодных странствий.

Я любил его — так он, кажется, сказал мне, —

Сберегал для дня, когда буду умирать.

Он выталкивает шарф: