Ухрония - Эммануэль Каррер

что никто не писал ухроний или произведений с элементами ухронии до 1791 года или на других языках. Только для того, чтобы найти, к примеру, португальские ухронии XVI века, если они существуют, нужно прочитать всю португальскую литературу XVI века, другого способа я не вижу. Так что в ожидании более обстоятельных исследований придется довольствоваться вершиной этого литературного айсберга.

Если мыслить логически, кажется довольно странным, что ухроний пишут так мало или что они так плохо известны, странно также, что не пишут об ухронии. Признаюсь, я испытал ребяческое тщеславие, вообразив себя первопроходцем в неизведанной области знания, пусть и смехотворной. Это тщеславие оттеняла легкая паранойя – вдруг территория уже разбита на квадраты, а я ничего об этом не знаю, и стоит только появиться моей работе дилетанта, как на меня накинется толпа экспертов? Вначале, сомневаясь, но убеждая себя в том, что набрел на жилу, открыл миру большой сюжет, я ожидал от его изучения небывалых откровений. Пусть косвенных, скрытых между строк, из ненадежных источников, но всё же откровений – об истории, литературе, мечтах, которые ими правят. Ведь если на минуту задуматься, ухрония – дело нешуточное. Вопросы, которые она поднимает, – уж точно нет.

Что определяет человеческую историю? Как люди представляют себе причинно-следственную связь, в чем она заключается? И, собственно, сводится ли к этому история? Есть ли у нее замысел и кто отвечает за его соблюдение? А если есть, можно ли его изменить? Из чего складываются наши сожаления, как плетется узор наших жизней? В воображении уже рисуются Парки и их ловкие пальцы за работой, а пока вопрос поскромнее: что может привнести в столь возвышенные рассуждения десяток старых книжек, написанных авторами романов-фельетонов, учителями философии или отставными вояками, так и не оправившимися после падения империи? Чему может нас научить еще одна книжонка, разбирающая этот скудный корпус текстов?

Ответ: ни-че-му. И доктор Хореб Наим, чьими устами говорит Папини, объясняет нам почему.

«Единожды начав составлять тщательную опись всего, чего мы не знаем, игноретика задается целью распределить неизвестные вещи по двум большим категориям: те, которые с большой вероятностью будут открыты в более или менее отдаленном будущем, и те, которые, вероятно, никогда не станут известны – то ли потому, что касаются абсурдных или неверно поставленных вопросов, то ли потому, что человеческому уму не дано их разгадать».

По этим двум причинам вместе взятым ухрония принадлежит ко второй категории. Всё, на что она способна, – это превратить свои вопросы в правила игры ума, пустого ностальгического развлечения. Нашлись люди – немного, – написавшие об этом книги; другие, прочитавшие эти книги, – их вряд ли больше; и, наконец, те, кто написал книги об этих книгах – тут, почти уверен, я один. Вторые оправдывают существование первых, а первые и вторые вместе – третьего.

В мире, где мы живем, в истории, узниками которой являемся, ухрония относится к вопросам абсурдным и плохо поставленным. Аристотель прав, называя ее мечтой овоща. Если и читать – то ради сюжета, даже не ради хорошей литературы. Не для того, чтобы узнать что-то о нашем мире, а чтобы проникнуть в ее миры. Чтобы открыть другие цивилизации, другие битвы, другие книги, другие подвиги или другую повседневность. Серьезность исследования не умаляется от того, что его объекту не выпало шанса на существование. Нами движут те же мотивы и ждет тот же результат: бескорыстное познание как форма непраздного удовольствия.

Итак, пусть прошлое – это совокупность всех событий, которые считаются произошедшими на момент, когда ухронист берется за перо; и, пока он пишет, прошлое прирастает добавочными штрихами, груз его давит всё сильнее, и вместе с тем расширяется поле для вмешательства. На этой огромной территории, ограниченной лишь мимолетным настоящим и рамками исторического знания, нужно произвести изменение с далекоидущими последствиями.

Это уточнение существенно. Ведь на самом деле любое художественное произведение, если это не фантастика, так или иначе вмешивается в прошлое. Любая беллетристика приближается к ухронии, когда в ткань реальных фактов вплетает вымышленные. Битва при Ватерлоо обошлась без услуг Фабрицио дель Донго. Стендаль подбрасывает туда чужеродную песчинку и таким образом преподносит нам иную версию истории – «такой, какой она не была, но могла бы быть». Однако этот потенциальный возмутитель спокойствия, способный устроить серьезный сбой, например повлиять на исход сражения, ведет себя смирно и не нарушает хода известных нам событий.

Но это неважно. Как только мы решаемся тем или иным способом исказить то, что нам известно о прошлом, как только пишем, без задней мысли, что «в первый вторник июля 1927 года молодой человек военной выправки мерил широкими шагами эспланаду Инвалидов», или хотя бы что «маркиза вышла в пять часов» – любую вещь, которой не было или по меньшей мере о которой не известно наверняка, – мы попадаем в сомнительную темпоральность, населенную вымышленными персонажами, и – здравствуй, ухрония. Благодаря осторожности романистов, которые обычно заимствуют у истории, древней или недавней, лишь указания на дату, место и состояние общества, возможных сбоев, как правило, удается избегать. Тревожнее картина в исторических романах, где выдуманные персонажи заявляются к королям, министрам, придворным – в общем, к тем, кого принято считать вершителями истории, чтобы при случае приложить пальчик. Подобные вмешательства размывают границу между историческим романом и ухронией; эту границу я попытаюсь прочертить на классическом примере – истории Железной Маски.

По самой распространенной версии, узник тюрьмы Пиньероль был старшим братом Людовика XIV, Александром, сыном Гастона Орлеанского. В конце «Виконта де Бражелона» у Александра Дюма есть блестящий эпизод, где псевдо Железная Маска, а на самом деле не кто иной, как настоящий Людовик XIV, похищен из своей постели мушкетерами по приказу суперинтенданта Фуке. Тут Дюма обрушивает собственным весом все ступени лестницы, связывающей реальность и выдумку. Существуют откровенно вымышленные герои (Атос, Портос, Арамис, хоть специалисты и забавляются, отыскивая их прототипы). Следы других встречаются в архивах, но их образ достаточно размыт и оставляет автору простор для маневра (д’ Артаньян). И наконец, исторические личности, в чьей хорошо изученной биографии слишком мало белых пятен, чтобы можно было заставить их делать и говорить бог весть что (Людовик XIV). Устроить так, что компания первых похищает последнего, – это не просто позволить воображению взять в заложники историю, но и всерьез приблизиться к ухронии.

Однако порядок восстановлен: Людовик XIV в Версале, Александр в своей камере. А теперь представим. Эта фантазия основана на существовании брата-близнеца короля. Что будет, если Дюма, набравшись смелости, сделает подлог успешным и позволит ему длиться? Если короля скроют под маской, а его место займет брат-близнец? История от этого не обязательно меняется, хотя опала Фуке теперь плохо поддается объяснению. Просто причина ее – не Людовик XIV, а кто-то