Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

Пермский князь Абамелек-Лазарев, привыкший ни перед кем не гнуть шею, оскорбился самим существованием нового уровня иерархии над собой; злость его произрастала не из страха, а из гордыни. Князь Кочубей с Ростова-на-Дону, фигура крупная, но далёкая от центральной части Содружества, осторожно выжидал, как пойдут дела у соседей-южан и у казаков, прежде чем хоть как-то обозначить свою позицию.

Тобольский князь Кучумович откликнулся не так, как выродившиеся за прошедшие века соседи, для которых гедонизм и балы стали самоцелью существования. Глава древнего сибирского рода, чей предок-Архимагистр ценой жизни помогал запечатывать Абсолюта, родовой памятью оказался чуток к главному в речи, к войне с врагом из-за Грани. В обещании выжечь тварей до последней он расслышал зов, внятный его дому. Огромное расстояние и гордость, впрочем, удержали князя от немедленных поступков, и сдержанный его интерес касался возможного дела, а не чужой короны, вознёсшейся над чужой же головой.

Особняком держался омский князь и Грандмагистр Иона Дондуков, которого все привыкли считать полумёртвым стариком, выживающих на одних артефактах. Эту немощь он разыгрывал сам, и разыгрывал мастерски: дряхлого старика не трогали ни Степная Орда за рубежом, ни Содружество, давно махнувшее на него рукой. На деле Грандмагистр был жив и относительно здоров, просто всё в этом стоячем болоте давно ему опостылело. Даже Абсолют не смог заставить его выйти из спячки, а вот новая политическая встряска смогла. Прозвучала первая за годы новость, которая и впрямь разожгла любопытство: молодой князь переступил четырёхсотлетнее табу, принял давно исчезнувший титул и вслух посулил извести Бездушных.

Внешне Дондуков не шелохнулся: та же показная немощь, та же отрешённость. Под этой коркой шевельнулся живой интерес. «Любопытный, мальчик, — думал старик, постукивая сухим пальцем по подлокотнику. — Весьма любопытно».

Кошевой атаман Кондрат Чепига, правивший всем Кубанским казачьим Кошем со столицей в Новой Сечи, кланяться Великому князю и не думал. Выборный голова в принципе признавал Содружество, как объединение, но слушался лишь своего круга, предпочитая полунезависимую позицию между Содружеством и Баку. Казачья вольница и составляла весь его имеющийся политический капитал; продать её атаман собирался очень дорого.

* * *

Правителям Бастионов в этой коронации важна была не церемония, а посланный вовне сигнал. Когда сосед объявляет, что будет расти, и вдобавок надевает корону, ставящую его выше их самих, он становится стратегической задачей задолго до того, как сделает первый ход. Думали они теперь об одном: как эту силу остановить, сдержать, перехватить или возглавить, пока она не дошла до их собственных рубежей.

Московский князь Дмитрий Голицын видел сразу две вещи: что давняя его ставка на Платонова сыграла и что союзник уверенно выходит из-под всякого контроля. Под боком у Москвы уже сидел Покров, чей князь недавно присягнул угрюмцу. Был и узел поближе: родная дочь Голицына, Василиса, жила теперь подле Платонова, в его Угрюме, среди его людей, и всякий расчёт против Прохора упирался в неё. Рычаг у Голицына оставался прежний: станки и запчасти, без которых пострадают, хоть и не встанут, производственные линии. Поздравил он как подобает старому союзнику, ровно и сдержанно. А про себя заново сводил весь баланс и прикидывал, не пора ли подстелить соломки.

Новгородский правитель Михаил Посадник выбрал позицией молчание, и после такой громкой речи молчание звучало особенно красноречиво. Сила его лежала не в землях, а в деньгах: купеческая гильдия, волжская артерия, новгородский банк. Великий князь-объединитель означал для него либо гигантский рынок, либо угрозу всей раскинутой паутине. Михаил не злился и не ликовал. Он считал. Вернее всего, рассудил новгородец, Платонова стоит привязать к себе ещё туже по торговой части, тем более что целевое обучение Угрюма он уже расширил втрое. Важно, чтобы этот человек видел ценность в коммерческом партнёре, а там пускай зовётся хоть Великим князем, хоть Несравненным падишахом.

Князь Светлояров из Новосибирска, магнат-затворник, державший в горсти информпотоки всего Содружества, отозвался сдержанно и, пожалуй, благосклонно-задумчиво. Публично он обошёлся выверенным поздравлением и ровным интересом, как человек, оценивающий восходящую силу и не спешащий от неё отмахнуться.

Двадцатипятилетнего смоленского князя Кирилла Потёмкина речь попросту избавила от последних сомнений. Прежде тайный реформатор из кружка вольнодумцев, попечитель школ для простонародья, он и раньше потихоньку творил историю, а тут услышал со стороны ровно то, во что верил сам. После такой речи борьбу за Потёмкина его недруги могли считать проигранной. Оставалось в нём, правда, беспокойство: как бы под рукой сильного его реформаторство не оказалось лишним. Подтачивала и незажившая память о платоновском обещании отыскать кукловода, стоявшего за гибелью отца.

* * *

За рубежом новую корону встретили вразнобой, и враждебных голосов набралось куда больше, чем дружеских.

Герцог Альбрехт VII Габсбург, глава Прусской Конфедерации, ещё на совете требовал снести угрюмский Бастион и голосовал против. После Детройта вражда его утратила всякую отвлечённость: попытка перехватить командование обороной через фон Герсдорф сорвалась, а Бастион Платонова, обросший детройтской техникой, вырос из регионального игрока во что-то покрупнее. Поздравление герцог отправил по всей форме этикета, а сразу следом вызвал начальника разведки, чтобы обдумать следующий шаг.

Парижский герцог Хильдеберт VIII Меровинг ответил враждой холодной и расчётливой. Грядущее столкновение с Платоновым он держал за дело решённое, перешедшее, по его же выражению, из разряда вероятного в разряд неминуемого. Человек, выдравший у Парижа Детройт прямо из пальцев и вдобавок посчитавший себя выше всех остальных князей, по разумению герцога заслуживал терпеливой охоты. Вместе с учтивым поздравлением Меровинг переводил всех своих людей в режим затяжной войны: заново отстраивал разведку взамен сгоревшей сети де Понтиака, держал в уме последний козырь, своего человека де Монтескьё среди Арбитров, шёл по следу проавшего Колоссального кристалла Эссенции и потихоньку сходился со всяким, кто готов пустить русскому кровь. Наблюдение Меровинг сменил на подготовку удара, чтобы разыграть его, когда тот выйдет болезненнее всего.

Варшавская правительница Ядвига Ягеллонка дослушала доклад, не дрогнув ни единым мускулом. В баловней судьбы такого размаха, как Платонов, она не верила и распорядилась, чтобы аналитики перетряхнули досье и пересчитали соотношение сил. Свою линию Ядвига определила как нейтралитет с долей уважения: игрок опасный, но рассудительный, с которым при оказии можно и сговориться, и схлестнуться.

Сёгун Полуденных островов Нарикацу Токугава принял весть холодно и въедливо. Он не радовался и не злился, а собирал сведения, выспрашивая всех, кто хоть что-то знал о новом игроке. Изоляционист по натуре, сёгун снимал мерку с того, с кем однажды, быть может, придётся столкнуться или наоборот дружить, и не спешил ни с выводами, ни с шагами.

Бакинский хан Джеванширов,