Эмигрантские дневники. 1938 – 1955 - Бертольд Брехт

чужих глаз. Или предназначенное? Какими бы прозрачными ни были границы личного и публичного в эпоху социальных сетей, они совершенно точно не были прозрачными тогда, когда жили и работали так щедро публикуемые и так жадно читаемые сегодня авторы прошлого, оставившие после себя богатые архивы. (Заодно заметим в скобках, что архив Брехта – один из богатейших писательских архивов XX века.) Для «Рабочего журнала» тема «постороннего читателя» имеет очень большое значение, поскольку о таком нежеланном читателе задумывался сам автор. В «Журнале» есть запись, отчасти объясняющая важную особенность этих текстов, особенность, которую можно очень приблизительно обозначить как «уклончивость». Многозначительная фраза – «нужно соблюдать границы, потому что нужно пересекать границы» (буквально: «границы должны быть соблюдены, потому что границы должны быть пересечены») – написана витиевато, но смысл ее очевиден. Брехт был не только писателем-эмигрантом, но и представителем «враждебного государства» для некоторых стран, в которых ему приходилось останавливаться или даже подолгу жить. В Америке он с 1942 года имел статус enemy alien, что, разумеется, не означало презумпцию личной враждебности беженца к стране, давшей ему убежище, но подразумевало, что его родная Германия была страной, враждующей с США. А еще Брехт для многих был представителем враждебной «левой» идеи. Начиная с 1933 года, эмиграция вынуждала его постоянно «пересекать границы» – меняя страны и места жизни. И ни на одной из этих границ его чемоданы с рукописями не были в безопасности. Любая тетрадь могла быть перелистана, любая строчка прочитана недоброжелательными или просто непонимающими глазами, любая рукопись – конфискована. Приватное слово могло в любой момент перестать быть приватным – об этом автор слов никогда не забывал. Как и о том, что подозрительным или нежелательным постороннему взгляду может показаться все, что угодно: не только резкий политический выпад, но и что-то, казалось бы, совершенно безобидное, частное и касающееся вопросов эстетики. «Соблюдать границы» в этих обстоятельствах означало «выбирать слова».

«Рабочий журнал» написан предусмотрительным человеком, чрезвычайно искусным в выборе слов и понимающим силу и возможности слова. Человеком, который оказался в таком историческом времени, в котором опасность даже не выбирает лично его, а заполняет собой весь свободный объем воздуха. В этом воздухе Брехт делает сложность и уклончивость своих слов средством самозащиты – потому что это то оружие, которым он владеет лучше всего и лучше всех. У него есть шанс обыграть эпоху именно и только на территории слова. Любому читателю этих записей время от времени может показаться, что фразы превращаются в темный лес, где ветки придаточных предложений переплетаются и не пропускают дальше, а слова сбивают с толку. Это не шифр и даже не сознательная конспирация, просто чужому взгляду поставлены довольно высокие интеллектуальные и стилистические заслоны.

Правда, любой заслон, любая интеллектуальна ограда – тоже произведения определенного времени, поэтому с годами одни темы и сюжеты становятся более яркими и очевидными, а другие будто уходят в безнадежный туман. На той исторической и понятийной дистанции, которая отделяет нас от Брехта, можно только предполагать, где мы имеем дело с авторской «редактурой», а где сами упускаем важные оттенки смысла.

Впрочем, цена таких заградительных мер высока и для самого автора – в одной из записей Брехт меланхолично замечает, что, возможно, ему не удастся воспользоваться своими заметками, восстановить в памяти ход собственной мысли.

При этом нельзя не отметить, что, когда Брехт вернется из эмиграции в Берлин, вернется к практической работе в театре, станет живым классиком и полноправной частью новой социалистической культуры, которую поначалу очень энергично пытается строить руководство ГДР, – его осторожность и предусмотрительность никуда не денутся. Хотя, казалось бы, все границы уже пересечены, все таможни пройдены. Финальный раздел «Журнала», который заканчивается за несколько месяцев до смерти Брехта и содержит записи времен его жизни в Восточном Берлине, – едва ли не самый сложный для понимания и интерпретации. Возможно, потому, что здесь и самим Брехтом явно руководили очень противоречивые чувства и соображения. И, возможно, сегодня кому-то эти противоречия покажутся гораздо более знакомыми, чем еще десять или двадцать лет назад. Брехт вообще, как известно, очень актуальный автор, разные его тексты в разное время отзываются на злобу дня с какой-то буквально журналистской лихостью – и в «Рабочем журнале» таких «откликов» из прошлого немало.

V

Под конец несколько слов о самой книге – то есть о первой публикации «Рабочего журнала» на русском языке. Готовя его к печати, мы с редакторами издательства «Индивидуум» и переводчицей Зоей Бороздиновой договорились о некоторых принципиальных решениях, которые показались нам наиболее адекватными и духу, и букве оригинала, и которые требуют, если не объяснения, то, по крайней мере, упоминания.

Главное из этих решений – по возможности следовать шрифтовому принципу оригинала. Дело в том, что в «Рабочем журнале» Брехт не использует капители, то есть заглавные буквы, ни в начале предложения, ни для имен собственных, ни для имен нарицательных. Заглавными буквами он выделяет некоторые имена и названия художественных произведений, если они представляют собой центральную тему (или центральную персону) в конкретной записи. В переводах это написание часто меняют на орфографическую норму конкретного языка, делая более удобно конвенциональным для восприятия. Нам показалось, что интереснее и правильнее сохранить брехтовскую «смещенную» оптику текста.

Второе решение касается ключевого понятия брехтовской теории эпического театра, которое по-немецки называется der Verfremdungseffekt и имеет два конкурирующих русских перевода, время от времени становящихся поводом для ученой полемики, – эффект остранения и эффект очуждения.

С нашей точки зрения оба варианта имеют примерно равное право на существование, но в этом издании мы выбрали «эффект остранения» и постарались придерживаться этого решения от начала и до конца.

Третье решение также имеет отношение к театральной терминологии. Брехт использует некоторые понятия, не имеющие прямого аналога в русском языке (и в русском театре, кстати, тоже) и требующие разного перевода в зависимости от контекста. Предприняв и обсудив несколько попыток следовать и здесь за автором, мы, в конце концов, признали свое поражение и согласились, что перевод здесь будет ситуативный, что общее понятие, годное во всех случаях, нам найти не удастся. Это касается, главным образом, двух важных понятий, возникающих там, где речь идет об актерской игре. Одно из них – die Geste, другое – die Haltung. Первое имеет простой и очевидный перевод, если речь идет о бытовом значении слова, die Geste – это жест. Но в брехтовском употреблении жест очень часто теряет физическое измерение и превращается в глобальный термин, описывающий манеру подачи текста или всего персонажа, общий эмоциональный или действенный контур роли/эпизода. Соответственно,