Мистика совершенного спасения - Евгений Александрович Жуков

специфические формы психопатологии, неизвестные за ее пределами: религиозный невроз, духовную тревогу, экзистенциальный ужас перед грядущим судом, патологическое чувство вины, которое не облегчается никакими покаянными практиками. Где тот "дух силы и любви и целомудрия", который должен характеризовать возрожденного человека? Где то освобождение от страха, которое обещает Писание?

Православная и католическая традиции возвели это состояние перманентной духовной тревоги в ранг добродетели. Верующий никогда не должен быть уверен в своем спасении – это считается признаком гордыни и прелести. Он должен постоянно трепетать перед грядущим судом, непрестанно сокрушаться о своих грехах, жить в состоянии "благоговейного страха" перед Богом, который в реальности оказывается обычным невротическим страхом перед карающим божеством. Пастыри этих традиций не просто допускают такое состояние – они активно культивируют его, считая признаком духовного здоровья.

Преподобный Силуан Афонский оставил наставление, ставшее духовным ориентиром для поколений православных подвижников: "Держи ум во аде и не отчаивайся". Современный игумен Петр (Мажетов) комментирует эти слова с восторгом, заслуживающим полной цитации:

"Вот преподобный Силуан Афонский, аки один из древних, мог это острие откровения, посланного ему, удержать – никуда не уклоняясь: ни вправо, ни влево. Эта фраза, оставленная нам святым, – духовный Эверест. Пусть на самый пик мы и не взберемся, но она уже нам открывает путь наверх, который парадоксальным образом в духовной жизни всегда пролегает по низинам смирения."

Читая эти строки, невозможно не ужаснуться той духовной извращенности, которая возводит психологическую пытку в ранг "духовного Эвереста". Держать ум во аде – то есть постоянно культивировать в сознании образы вечных мучений, представлять себя среди терзаемых, погружаться в созерцание адских казней – и при этом не отчаиваться, то есть балансировать на грани психического срыва, удерживаясь от окончательного падения в бездну отчаяния лишь тонкой нитью надежды. Это называется духовным подвигом? Это считается путем к Богу?

Любой психиатр, услышав от пациента, что тот постоянно держит ум во аде, немедленно диагностирует обсессивно-компульсивное расстройство или депрессию с суицидальными наклонностями и назначит соответствующее лечение. Но в православной традиции это состояние объявляется вершиной духовного развития, недостижимым идеалом, к которому должны стремиться все искренние христиане. Парадоксальным образом, путь наверх пролегает по низинам – не просто смирения, но психологического самоистязания, культивирования невроза, намеренного погружения сознания в образы ужаса и мучения.

Эта традиция находит подтверждение в изречениях других "великих" подвижников. Преподобный Пимен Великий заявляет: "Поверьте, чада, где сатана, там и я буду". Не "где Христос", не "в Царствии Небесном", не "с праведниками" – нет, "где сатана". Это объявляется смирением, но по сути является формой духовной мазохизма, наслаждением собственной греховностью, патологической фиксацией на образе себя как отверженного и проклятого.

Сапожник из Александрии, к которому Бог якобы отправил преподобного Антония Великого для научения, исповедует ту же "духовность": "Все спасутся, один я погибну". Эти слова преподносятся как образец глубочайшего смирения, как вершина самопознания. Но с точки зрения психологии это классический симптом депрессивного расстройства – убежденность в собственной безнадежности, неспособность принять возможность положительного исхода для себя при признании его для других, патологическое самоуничижение.

Что производит в душе человека постоянное культивирование таких мыслей? Какие плоды приносит эта "духовность", основанная на страхе, тревоге, созерцании адских мук, убежденности в собственной погибели? Я наблюдал эти плоды на протяжении двадцати двух лет пребывания в православии и могу засвидетельствовать: они разрушительны для психического здоровья. Люди, искренне пытающиеся следовать этим наставлениям, впадают в клинические депрессии, развивают тревожные расстройства, страдают от панических атак, доводят себя до нервных срывов.

Я сам следовал этому пути, практикуя непрестанную Иисусову молитву, погружаясь в созерцание своей греховности, стремясь к тому "благоговейному страху", который православная традиция считает началом премудрости. Результатом стал тяжелый невроз, обсессивно-компульсивное расстройство, девятнадцать лет хронических мышечных спазмов и тревожности. Это не исключительный случай – это закономерный итог духовной практики, основанной на культивировании страха и отчаяния.

Протестантская традиция, особенно реформатская, теоретически предлагает альтернативу этому невротическому пути, учая об уверенности в спасении и безопасности верующего в Божьей благодати. Однако на практике многие протестантские общины воспроизводят ту же структуру духовной тревоги, только в иных формах. Кальвинист мучается вопросом: "Избран ли я?" Арминианин тревожится: "Не потерял ли я спасение своими грехами?" Пятидесятник боится: "Не согрешил ли я против Духа Святого?" Баптист переживает: "Было ли мое обращение подлинным?" Каждая традиция находит способ лишить верующего того мира и уверенности, которые обещает Евангелие.

Результат везде одинаков: христиане как группа не демонстрируют превосходства над неверующими в области психологического благополучия. Они страдают от тех же тревог, депрессий, фобий, неврозов – плюс добавляют к этому специфически религиозные формы страдания: страх проклятия, ужас перед божественным гневом, тревогу о вечной участи, мучения совести, не находящие облегчения в покаянии. Где обещанный "дух усыновления"? Где та свобода, с которой Христос обещал освободить Своих последователей?

Что это говорит нам о природе христианского возрождения? Если оно не освобождает от страха, который обещает убрать Писание, если не производит того внутреннего мира, который Христос оставил Своим ученикам ("мир Мой даю вам; не так, как мир дает, Я даю вам"), если верующие продолжают страдать от тех же психологических проблем, что и неверующие, а часто и больше из-за добавления религиозной тревоги – то в чем заключается его реальность? Что именно меняется в человеческой психике при обращении, если тревога, страх, депрессия, невроз остаются на своих местах или даже усиливаются под влиянием религиозных практик?

Перед нами разверзается пропасть между обещанием и реальностью, между богословской формулой и житейским опытом, между высотой доктрины о новом творении и низостью наблюдаемых плодов. Традиционное богословие продолжает возвещать о духе усыновления, о свободе во Христе, о мире, превосходящем всякое разумение – но где эти обещания находят свое воплощение в жизни рядовых верующих? Церковные скамьи переполнены людьми, страждущими от тех же душевных недугов, что терзают и неверующих, с тем лишь отличием, что к их бремени добавлен еще и груз религиозной вины за саму неспособность испытать обещанное освобождение.

Либо писания апостолов – красивая поэзия, не имеющая отношения к реальной трансформации человеческой природы, либо нечто фундаментальное остается непонятым в самой сущности возрождения. Либо обещания Христа о мире и свободе были гиперболами, вдохновенным преувеличением, недостижимым идеалом, либо церковь на протяжении веков упускала нечто критически важное в понимании того, что́ происходит с человеком при встрече с Божественной благодатью. Третьего не дано: между словом Божиим и реальностью христианского опыта лежит разрыв, требующий объяснения, которое не может быть найдено в повторении затверженных формул о новом творении при очевидном отсутствии новизны в психологической структуре