Русские заветные сказки - Александр Николаевич Афанасьев

н. э. аллегорических поучительных рассказов, в котором встречаются притчи, волшебные сказки и бытовые новеллы). Кроме того, для описания некоторых событий, например, флорентийской чумы 1348 года, Боккаччо пользовался историями очевидцев. Вспоминая Шекспира, отметим повторяющийся и в «Заветных сказках» мотив переодевания, который встречался у драматурга в пьесах «Виндзорские проказницы», «Двенадцатая ночь», «Венецианский купец» и «Как вам это понравится».

Вспомним Гоголя. В сборнике «Вечера на хуторе близ Диканьки», например, у него страшное чередуется с комичным. Он высмеивает страх, и чёрт – самый страшный персонаж в народном сознании! – оказывается смешон и нелеп. Будучи смешным, он перестаёт быть страшным. То же и с грехом – чем его персонажи только не занимаются! Лгут, крадут, прелюбодействуют, колдуют, пьют. Поданный гротескно, любой из грехов становится игрушечным и картонным, а значит – чужим, не страшным, не твоим. Показано, что ждет греховодника, но нас это касается постольку-поскольку – пока мы наблюдаем эту смешную сценку в пьесе или читаем о ней в книге. Гоголь тоже вынес на всеобщее обозрение то, что для него с детства являлось абсолютно естественным, повседневным, будничным. Ведь и в заветных сказках всё это есть – это такая же матрица народа, его культуры, истории, жизни. Может, даже больше, чем в «правильных» произведениях искусства.

Многие из сказаний – в разных регионах планеты – невероятно походят друг на друга. Как походят существующие на разных концах планеты легенды о Потопе или хищниках, поглощающих солнце. Архетипическая составляющая «Заветных сказок» говорит нам о глобальном характере такого «площадного» искусства и юмора. Это что-то древне́е нас с вами, шире, глубже, сложнее. Это не просто грязные шуточки. Например, «Купеческая жена и приказчик» – фактически дублирует встречающуюся новеллу Боккаччо. Сказка «Вошь и блоха» встречалась в анекдотах в подростковой среде конца девяностых. «Щучья голова» – рекордсмен по аналогиям по всему миру, в древних и более поздних культурах, в архаичных мифах и психоанализе. В мифологии и фольклоре разных народов мира существует образ влагалища с зубами (Vagina dentata[5]). От Амазонии до марийских племен, от Индии и до Финляндии мы встречаем этот образ зубастого лона. Это есть повсеместный миф о тёмной и опасной природе женщины, угрозах, которые таит её лоно. Это и отсылка к женщине как к тёмному началу (вспомните и Лилит, и Еву из библейских сказаний), и предостережение от неспособности управлять вожделением. Нетерпеливый персонаж (в том числе и нашей сказки «Щучья голова») наказан за свою сексуальную несдержанность и учится управлять похотью, заслуживая искомое – женщину, и так далее.

Художественных приёмов в таких сказках немало. Например, гиперболизация – преувеличение особенностей поведения, внешности, ситуации. Пародирование – подражание оригинальному объекту, преувеличивающее его характерные черты, иногда до абсурда. Гротеск – приём обобщения и заострения жизненных отношений через причудливое и контрастное сочетание реального и фантастического, правдоподобного и алогичного, смешного, карикатурного. Травестировка[6] – вульгаризация и уничижение явлений, считающихся достойными, заслуживающих уважения. Окарикатуривание – упрощение, которое искажает сущность через подчёркивание незначительных и второстепенных моментов и пренебрежение главными чертами. Каламбур – игра слов, основанная на двусмысленности, вызванной омонимией или сходством звучания. Алогизм – намеренное нарушение логических связей для создания комического эффекта. Парадокс – противоречие, которое кажется невозможным, но на самом деле является истиной. Фразеологические выражения шутливого и иронического характера. Переодевания, запреты, испытания как элементы типичной волшебной сказки. Необычные эффекты, сюжетные ходы и повороты, непредвиденные читателем и возникающие вразрез с его предположениями и ожиданиями. Непредсказуемые сопоставления или сближения взаимоисключающих или просто различных явлений, которые выходят за рамки обычных сравнений (к примеру, сходства людей и животных или людей и предметов).

Магический реализм – ведь в таких сказках реальность мира размыта, сама сказка балансирует на грани действительности и вымысла. Хаотичные высказывания и логические неразберихи (логическая бессвязность, внезапные повороты и вставки, необычное употребление слов). Абсурдистские диалоги, в которых отсутствует связь реплик участников.

Важный ключевой элемент заветной сказки, сближающий её с анекдотом, – пуант. Пуант в анекдоте – это неожиданный поворот, который ломает первоначальную логику рассказа и раскрывает новый, смешной смысл. С самого начала анекдота выстраивается чёткая логическая линия, но в конце она неожиданно ломается, и финал, с одной стороны, нелеп, а с другой – вполне логичен, поэтому смешон или поучителен. Также пуант может выражаться в использовании многозначных слов, подмена которых в конце анекдота вызывает смешной эффект. Сказка «Каков я!» – один из таких примеров.

Казалось бы, эти сказки, пусть и неожиданные, должны оставаться светлыми и чистыми. Однако именно они содержат в своей грубой и бедняцкой правде звенья, связующие нас и в вертикали времени – с нашими предками, и в горизонтали пространства, т. е. – в контексте страны, русскоязычного мира и всей планеты в целом. Время, когда Александр Афанасьев принялся их собирать, было отмечено всплеском интереса к родному фольклору в разных странах, подъёма национального самосознания. Итальянцы, русские, немцы словно заново пересмотрели свои родные сказки, песни, легенды. Кстати, последние – братья Гримм – выпустили ещё в начале XIX столетия сборник национальных сказок, который потряс Александра Николаевича. Он тоже интересовался яркой историей отечественной народной культуры и загорелся идеей составить подобное собрание русских (а также малороссийских и белорусских) сказок, явив стране и миру целый пласт живой культуры.

Опираясь на письма друзей, региональные периодические издания, собрания библиографа Петра Ефремова, Владимира Даля, А. Афанасьев превзошел труд братьев Гримм, объединив шесть сотен текстов сказок в четырёх томах. Позднее он принялся систематизировать свой эпохальный труд, выделив волшебные, детские, лубочные, сатирические сказки. Удивительно, но даже в невинных текстах Священный синод увидел непозволительное: в живом народном сознании через сказки явственно проглядывали слияния христианской парадигмы и языческих суеверий. Многие из них оказались под запретом. Слова Афанасьева в адрес ответственных за цензуру были таковы: «Никак не могут понять, что в этих народных рассказах в миллион раз больше нравственности, чем в проповедях, преисполненных школьной риторики».

На этом фоне Александр Афанасьев разумно предположил, что отдельную категорию сказок, названную им «Народными русскими сказками не для печати», даже обозначать на Родине не стоит. Поэтому они вышли за границей под названием «Заветные» – в Женеве, без указания не только авторства, но даже и года. Первое издание вышло год спустя после смерти автора. В 1936–1940 годах шла подготовка первого советского полного издания сказок Афанасьева, и во время работы в научный архив Института русской литературы АН СССР поступила его рукопись 1857–1862 годов, содержащая тексты «Русских заветных сказок». На Родине широкая публика получила доступ к сборнику только в судьбоносном 1991 году.

Почему именно он был тем, кто собрал, систематизировал и тайно переправил для публикации сборник заповедных, запретных, «заветных» сказок? Александра Николаевича Афанасьева не устраивало имперское «благолепие» середины XIX века – с дворцами, с одной стороны, и хибарками, с другой. Он мечтал о всеобщем образовании, о реформах в социалистическом духе. Его либерализм очень хорошо ложится на эту идею скабрёзных сказок – где кроется настоящая жизнь, искусство, правда – здесь, на ладони, не во дворцах, а в быту.

Его время было периодом слияния технологий и духовных поисков – в отличие от предыдущих дуалистических войн, когда мы наблюдали то самое циклическое столкновение противоположностей. В XIX веке они наконец слились. И получилось так, что Афанасьев тоже соединил прежде несоединимое – искусство, науку – с площадной руганью, физиологическими особенностями человеческого быта, с постельными делами во всех подробностях. Как это случилось у Толстого в «Крейцеровой сонате», где автор показал не «как надо», а как есть. Как у Пушкина, соединившего в своих описаниях возвышенным языком нянь и кружек, мужиков и армяков. Поэтому и Владимир Даль Афанасьеву помог, снабдив львиной долей сказок из своих закромов. Ведь сам Даль к русскому языку подошёл как к живому организму, как и Афанасьев – к культуре. Не раздирая на части высокое и низкое, приличное и непристойное. Уважая его целостность и единство противоречий.

Народ же к тому времени так задавили псевдодуховенством, классовым неравенством, что люди вынужденно выбирались из-под гнёта через разрушение догм. Смехом, шутками, шалостями. Бедный, простой человек оказался куда более свободным, чем затянутые в корсеты и сюртуки люди высшего общества. И мир они