Томас Тредд. Мёртвый ход - Роберт Гилберт

– Они спешат, Томас! – рявкнул капитан, и пламя ламп испуганно дрогнуло. – Врачи говорят, у меня горячка. Сердце колотится так, будто я бегу марафон, сидя в кресле. Я не сплю неделю. И всё время слышу этот проклятый ритм. Томас не коснулся часов. Он посмотрел на пальцы капитана: их кончики были неестественно багровыми, почти синюшными.

– Время – это пульс Вселенной, капитан, – проскрипел старик. – Но ваши часы, кажется, бьются в ритме чужой ненависти. Он взял инструмент, похожий на длинную иглу с крошечным зеркальцем на конце. Приблизился к часам, но не открыл крышку. Вместо этого он поднес к ним обычный компас. Стрелка компаса, вместо того чтобы указывать на север, начала бешено вращаться, словно сойдя с ума.

– Магнетизм? – буркнул капитан. – Глупости. Я не подхожу к машинам.

– Хуже, сэр. Гораздо изящнее. Томас надел тяжелое пенсне и, наконец, вскрыл заднюю крышку. В нос ударил странный, сухой запах озона и жженого сахара. Механизм внутри был безупречен, но на внутренней стороне крышки была выгравирована крошечная, почти невидимая спираль, заполненная серым веществом.

– Это подарок вашей супруги к возвращению из Индии? – спросил Томас, не поднимая глаз.

– Откуда вы… Да. Она сказала, что это залог нашей долгой жизни вместе.

Томас взял щипцы и поднес к спирали счетчик, который сам сконструировал из куска кварца и золотой нити. Нить начала светиться тусклым, тревожным светом.

– Это не просто гравировка, капитан. Это «соль смерти» – изотоп, добытый из редкой руды, которую везут из заброшенных шахт Востока. Она испускает невидимые лучи, которые наш глаз не видит, но тело чувствует каждой клеткой. Старик указал на главную пружину часов.

– Ваша жена знала, что вы никогда не снимаете эти часы. Они лежат у вашего сердца днем и висят над вашей головой ночью. Радиация – так называют это физики – ускоряет метаболизм. Ваше сердце пытается убежать от яда, который прошивает вас насквозь каждую секунду. Вы не болеете, сэр. Вы сгораете изнутри на медленном, невидимом огне. Капитан схватился за край прилавка, его дыхание стало тяжелым и свистящим.

– Но механизм… зачем они спешат?

– Чтобы вы чаще их заводили, – Томас захлопнул крышку щипцами. – Чем туже натянута пружина, тем активнее вибрирует эта спираль под действиствием механического напряжения. Она сделала время вашим палачом. Каждая секунда, которую вы считаете подарком, на самом деле – шаг к инфаркту, который врачи сочтут естественным последствием вашей бурной службы. Томас убрал часы в толстую свинцовую коробку. Звук тиканья мгновенно исчез, сменившись оглушительной тишиной.

– Идите к полковому врачу, Харкорт. Скажите, что вам нужно очистить кровь солью и покоем. И больше не носите золото, которое обещает «вечную» жизнь. Когда капитан, пошатываясь, вышел в метель, Томас долго смотрел на свои руки. Он знал: вещи не обладают волей. Волей обладают лишь те, кто вкладывает в холодный металл свою раскаленную злобу.

Вещь: Самый точный хронометр – тот, что отсчитывает не часы до рассвета, а мгновения до конца. В мире Томаса даже тиканье в кармане может быть обратным отсчетом, запущенным любящей рукой.

Глава 5. Последняя партия

Март ворвался в лавку Томаса вместе с запахом талого снега и дорогого табака. Гость был молод, строг и безупречно одет, но его глаза – сухие и лихорадочные – выдавали человека, который уже несколько ночей подряд ведет диалог с безумием. Он положил на прилавок шахматную фигуру. Белый ферзь из слоновой кости, увенчанный крошечной короной.

– Мой отец, гроссмейстер Вартенслебен, умер вчера во время финала турнира, – юноша сглотнул. – Его рука замерла над доской, когда он собирался объявить мат. Врачи говорят – апоплексический удар. Но посмотрите на фигуру. Томас взял ферзя. Резьба была тонкой, как морозный узор: юбки королевы казались мягкой тканью, а в руках она держала едва заметный скипетр.

– Ферзь – самая сильная фигура, – проскрипел Томас. – Но и самая уязвимая. Он поднес фигуру к уху и слегка встряхнул. Внутри что-то глухо сместилось. Едва слышный шелест, похожий на движение песка в песочных часах. Томас не стал вскрывать основание. Он достал длинную стеклянную трубку с густой прозрачной жидкостью внутри – глицерином. Опустил фигуру в сосуд.

Ферзь медленно пошел ко дну, но на полпути вдруг замер, перевернулся вверх дном и начал совершать странные, дерганые движения.

– Центр тяжести, – Томас прищурился. – Он живой.

Он вынул фигуру, протер её шелком и направил на неё мощный луч синей лампы. На белой кости проступили крошечные, как поры кожи, отверстия. Они были забиты воском в цвет материала.

– Ваш отец был правшой? – спросил старик.

– Да. И он всегда долго раздумывал над ходом, сжимая фигуру в кулаке. Это была его привычка. Томас взял тонкое сверло и аккуратно удалил одну из восковых пробок. Из отверстия выкатился крошечный шарик металла. Он был тусклым и странно «ленивым» в движении.

– Ртуть? – шепнул гость.

– Хуже. Ртутная амальгама с добавлением таллия и диметилсульфоксида. Последнее – это вещество, которое позволяет любому яду мгновенно проникать сквозь кожу прямо в кровоток. Томас указал на внутреннее устройство фигуры.