Прорыв - Константин Градов

Он не задохся. Ему перебило спину бревном стойки, которое до того держало над ним козырёк.

Тихон Кулага, сапожник из-под Сум, тридцати одного года, попал ко мне в команду по списку ремёсел. Кулага пришил мне за две недели подмётки на обе пары.

Двадцатого мая, когда пришло пополнение, я сам поставил его ко второму козырьку.

Место это было самое надёжное на участке: поворот, три наката, старая крепь. Я поставил туда обоих новых именно потому, что они новые. А Туров ночью развёл их порознь, чтобы не стояли рядом, — и оказался прав, оттого что теперь Артюхин сидел у стенки живой.

Мы вынесли Кулагу за поворот и положили на плащ-палатку.

Сорока принёс его вещи. Вещей было немного: манерка, кисет, мешочек с дратвой и шило в тряпице. Шило он подержал в руке дольше прочего и уложил в мешок отдельно.

Артюхин не слышал ничего.

Его спросили дважды, цел ли он; он глядел на губы и мотал головой, и мотал не «нет», а вообще.

Сорока сел рядом, взял его руку и вложил в неё лопату. Потом показал на завал.

Артюхин перевёл глаза с лопаты на завал и стал разгребать. Он разгребал до темноты, один, и никто его не сменял и не утешал, оттого что утешать в такую минуту — всё равно что держать человека за руки.

К ночи он выгреб все четыре шага и лёг спать на том самом месте, где его контузило.

Свиридов пришёл через полчаса, когда уже стемнело.

Он не стал говорить с порога. Сперва дошёл до завала, оглядел его, посмотрел поверх бруствера на небо, опять оглядел завал и только после этого повернулся ко мне.

— Не моя. Мои сегодня по проволоке, шрапнелью, с двух делений вправо. Это гаубичная, через нас. Она стоит за гребнем, я её не вижу и не увижу.

— Отчего он не дошёл?

Свиридов достал дощечку, поглядел на неё в темноте, будто там что-то было видно, и убрал.

— Не знаю.

Я ждал.

— Могу назвать вам два. Или ствол сел от сорока часов и даёт разброс, или в партии, что подвезли ночью, заряды другие. Есть и третье, но третьего называть не стану: не имею права.

— Назовите.

— Наводчик. Восьмой десяток часов на ногах. — Он помолчал. — И которое из трёх — вам не скажет никто, а я меньше всех: их батарея не в моём подчинении и ко мне не ходит.

Я отправил Турова к телефону.

Телефон у нас стоял в глухом отростке за поворотом, в яме, накрытой дверью от германского блиндажа. Дверь принесли ещё в апреле, и она пережила всё, что с тех пор случилось.

Телефонист вызывал штаб корпуса восемь минут.

Со мной говорил полковник Ланской, начальник штаба, которого я до того слышал два раза и оба раза недолго.

Я доложил: время, место, число, что снесено, кто убит, кого не хватает. Всё в четырёх фразах.

Он не спросил ни про людей, ни про козырёк.

— Батарея не моя. Я передам. Поправку дадут не раньше утра: до утра они бьют по расписанию, а расписание менять некому.

— Ваше высокоблагородие, у меня люди лежат под этой батареей вторые сутки.

— Знаю. Донесение пришлите письменно, с числами, к семи утра. Числа мне нужны ваши, а не полковые.

— Будет.

— И вот что, подполковник. К назначенному часу у вас должен быть проход. Всё прочее я разберу после. Проход — до.

В трубке щёлкнуло.

Я вернулся к своим и сел писать при огарке в яме под дверью. Написал так, как приучил себя за прошлый год: слева число, справа — кем, когда и чем измерено. Одиннадцать строк. В седьмой стояло: «один убит, разрывом собственной гаубичной батареи, время 18 часов 20 минут, наблюдал лично».

Пока я писал, Михеев сидел напротив и ждал.

Когда я кончил, он раскрыл свою книжку и в правом столбце, пустом с восемнадцатого мая, поставил первое имя.

* * *

Ночью огонь переменился.

Батареи перешли на редкий шаг: два-три выстрела в минуту по всей дуге, чтобы германец не выходил чинить проволоку. В промежутках слух возвращался толчками, и в первый час от этого сделалось хуже, чем от грохота: мы вдруг услышали, что делается на той стороне.

А на той стороне работали.

Стучали. Негромко, с перерывами, но стучали, и не в одном месте.

Шадрин пролежал у щели два часа, с девяти до одиннадцати, потом сполз ко мне и сел на корточки.

— Ходят. Двое прошли ихней траншеей, у них там ход в тыл за самой проволокой. Один свернул к нашему правому рукаву и назад не прошёл.

— Значит, сидит.

— Значит, сидит. — Он потёр ладонь о ладонь, стряхивая землю. — Ваше высокоблагородие, я вам вот что скажу, а вы после сами глядите. Левый рукав днём горел и осел, я его видел в дыму дважды. А правый не видел ни разу.

— Тарабрин! Читай по рукавам за весь день.

Тарабрин читал долго, при огарке, ведя карандашом по строке. По левому рукаву за световой день у него вышло двести с лишним разрывов. По правому — сорок четыре.

Сорок четыре за четырнадцать часов.

Проход на роту режут не десятком снарядов и не двумя десятками. На полосу кольев в двадцать шагов глубины кладут по полусотне на каждые две сажени, и кладут их не наугад, а глядя, что вышло после каждого выстрела.

Сорок четыре — это не проход. Это царапина.

— Может, там уже всё срезано, — Туров провёл ребром ладони по краю щели. — По сорока четырём тоже режет.

— По сорока четырём режет два аршина.

— Так ведь и счёт неполный, — сказал он, не уступая. — Тарабрин считал по видимому. А видимого нынче не было с семи утра.

Тут он был прав, и в этом-то и заключалась вся беда.

С проволокой в ста шагах есть одна беда: издали она выглядит одинаково и когда её нет, и когда её присыпало землёй. Издали — это в бинокль с собственного бруствера, оттого что дальше отойти некуда, а ближе не подойти.

Глядеть на неё можно сколько угодно. Глядели шестые сутки.

Туров сел на корточки у входа в яму и заговорил не о проволоке.

— Если завтра назначат час, а рукав цел, первая партия войдёт в него и станет. Германец