Путешествие за дымковской игрушкой - Борис Михайлович Носик

ушла из жизни одна из очаровательнейших и удивительнейших сказок народного искусства, порой встречаемого и теперь в остатках деревянного зодчества, в песнях, в обычаях, в стиле костюмов, среди лесов и полей далекого севера, в деревенской глуши и сельской тишине, медленно выходящих на новые пути современной культуры».

Умерла? Как же так?! Красуются ведь коники на полке у моего приятеля, под стеклом интуристовских сувенирных лотков, в художественных салонах. Значит, не умерла — жив промысел! А вот как уцелел? В 30-е годы журналы еще писали о работах Мезриной: значит, старушка Афанасьевна, друг Деньшина, продолжала работать. Художественная критика, отличавшаяся в ту горячую пору особенным пылом, обвиняла ее то в отсутствии современной темы, то в пародии на современную тему. Недаром же, защищая ее, Л. А. Динцес писал в своей книге со всей серьезностью и безо всякого юмора, что «такие игрушки, как нарядные свистульки — козлы, коники, птички и т. п., ничего вредного... не таят».

Что же спасло промысел? И кто они, все эти сегодняшние мастерицы, чьи имена стоят на бумажных ярлычках под животами у коников, под колоколами-юбками у кормилиц? На это ни одна из книг не дала мне вразумительного ответа.

Но я не отчаивался. Мне предстояло ехать в Киров, где я и собирался узнать все подробнее.

С тем и покинул я гулкую тишину читальных залов и отправился на вокзал за билетом, чтобы продолжить свое путешествие за дымковской игрушкой.

КИРОВ

СУББОТНИЙ ВЕЧЕР

После моего библиотечного путешествия Вятская земля и столица ее город Киров представлялись мне краем далеким, тихим, землей старинных промыслов, резных оконных наличников, лесной глушью, «медленно выходящей, как писал Деньшин, на пути современной культуры». И слова вспоминались мне все какие-то старинные, вятские — «свистунья», «топотунья».

И еще, конечно, вспоминались «Губернские очерки» Салтыкова-Щедрина, написанные под впечатлением восьмилетней ссылки в Вятскую глушь, «неопрятный, далекий городок Крутогорек», как окрестил сатирик это «безобразное захолустье», где повсюду «видится нагота и неприкрытость».

Однако, выйдя из троллейбуса в центре города, я очутился перед огромным, как заокеанский лайнер, полукруглым зданием гостиницы, которая без излишних хитростей так и называлась «Гостиница», о чем возвещали огромные неоновые буквы на полукруглом фасаде. Из раскрытых окон ресторана «Россия» доносились бодрые звуки провинциального джаза, мощного, как симфонический оркестр. А на широком тротуаре перед гостиницей царило оживление, какое даже в такой вот теплый субботний весенний вечер обнаружишь не во всяком городе. Молодежь толпилась у вечернего кафе, ограничивавшего свой прейскурант шампанским, молочным коктейлем и кофе. Лихие, точно моряки, таксисты, собравшись кучей, обсуждали свои, не всякому смертному понятные дела. В общем, современный город жил своей вечерней жизнью, и я на минуту убоялся, что мне нелегко будет отыскать тут следы маленькой глиняной игрушки.

Но уже в вестибюле гостиницы, под стеклом лотка «Сувениры» передо мной засияла своими необузданными красками веселая «дымка». И чуть не каждый, кто входил в вестибюль, невольно приближался к лотку и долго рассматривал фигурки под стеклом, а потом, приценившись к ним, покупал себе расческу или лезвия, потому что игрушки, надо сказать, были довольно дороги.

Забросив в номер вещи, я тут же отправился осматривать город — легендарный Хлынов, куда сменявшие друг друга цари и правительства неизменно ссылали хороших людей — Герцена, Салтыкова-Щедрина и многих-многих других.

Сегодняшний Киров оказался большим и оживленным промышленным городом, производящим мощные машины, тончайшие приборы, цветные металлы, мотороллеры — всего не перечесть.

Многие здешние промыслы выросли в промышленность — сапожники успешно работают на комбинате «Искож», мастера, делавшие гармони, — на музыкальной фабрике. А некоторые промыслы живы — и резьба из редкого местного капо-корешка, и изготовление токарной, глиняной, берестяной игрушки, и плетение кружев, и обработка мехов.

На главной улице светились огни кинотеатров и магазинов. На фоне вечернего неба в трогательном соседстве выделялись силуэты древнего храма и телевизионной мачты, прошитой красными огоньками.

Я свернул в боковую улочку и стал спускаться к реке. На улице Труда я остановился и вытащил блокнот. Да, вот он и есть Раздерихинский овраг и бывшая Раздерихинская улица!

Я миновал фонарь на углу и встал над оврагом. Вот где-то здесь, «на реке Раздерихе близ присутственных мест надо рвом реки Вятки» и была построена часовня, а потом «место погребения обратилось в гульбище...».

Уже стемнело. Улица была пустынная, и только наверху, на скамейке, «близ присутственных мест» обнималась юная парочка.

Здесь, на краю оврага, я легко Представил себе яркий майский денек в пору «свистуньи»: шатры и балаганы торговцев, пестрые набойки крестьянок и кринолины барынь, карусели, скоморохов, шум, свист, гомон, пиликанье гармоней. И крестьянских и городских ребятишек с льняными головенками, играющих с пестрыми, позолоченными куклами из Дымкова.

Вот отсюда те, что побогаче, катают вниз раскрашенные глиняные шары. Вятская же беднота собирает их на дне оврага в ведра, тащит наверх и снова продает. Бедноты много, всем нужны деньги, и не все трезвы, так что не всегда гульбище и обходится гладко. Недаром же, по рассказу Деньшина, начальству пришлось запретить потом эту традиционную забаву...

Какой, верно, бывал здесь пьянящий шум и какое безудержное веселье, рожденное праздником, которого ждали всю зиму, большим сборищем людей, ярким солнышком, свистом и топотом! Гуляющие дудят в глиняные свистульки, в берестяные дудки, в жестяные трубы, бьют в барабаны, гармошки верещат и пиликают, зазывалы кричат у балаганов, торговцы расхваливают свой товар! И пронзительней всего — свист дымковской глиняной свистульки, свист, что идет из самой глуби веков.

Совсем недавно мне привелось провести новогодние праздники в Будапеште, где я видел столь же брызжущее веселье.

В канун Нового года еще с полудня выросли на будапештских перекрестках лотки, на которых продавали маленьких поросят и бумажные дудки. «Кому нужно столько дудок?» — подумалось мне. Впрочем, и я тоже купил себе дудку за три форинта, а вечером нашел ей применение. С вечера город наполнился гулом и свистом. Нескончаемым потоком тянулись по тротуарам люди. Почтенные отцы семейства и гимназисты, мальчишки и пожилые рабочие, туристы и пригожие будапештские девчата — все трубили в эти бумажные дудки; подкравшись к прохожему сзади, они начинали неистово гудеть, радуясь, если он оборачивался оглушенный и застигнутый врасплох. И никто не обижался, всем было весело. Иногда незнакомые почтенные горожане, как упрямые козлы или воинственные лоси, вдруг вставали друг против друга и дудели, наставив дудку на противника, — кто кого передудит. Конечно, дудки во время этих