Тайна Папы О - Сания Шавалиева

Этот дворец достался Папе О от деда — легендарного седокрылого орла. О предке слагали легенды: он был бесстрашным, грозным и совершенно неукротимым. Стыдно признаться, но Папа О пошел не в своего героического деда.

Он не совершал подвигов, избегал драк и вообще не отличался храбростью. Зато был не глуп, начитан, музыкален. Однако отличительной чертой Папы О была лень. Если бы не она, во дворце никогда не наступил бы голод. Впрочем, виновата не только его лень: случился целый ряд неприятных событий, вспоминать о которых Папе О совсем не хотелось.

Тем временем облако пыли, приближаясь, уже гремело, будто по камням катили тяжёлую телегу. Странный звук. Папа О нахмурился. Сейчас обычно слышишь рокот мотора и шорох шин. А тут — прямо старина какая-то.

Перестук приближался. Если бы не засуха и не пыль, уже можно было бы разглядеть, кто там шумит и нарушает горную тишину.

Под валуном, на котором сидел Папа О, что-то зашуршало.

Этот звук существовал уже миллионы лет. Такой не спутаешь ни с чем: ни с плеском воды, ни со шуршанием змеи на песке.

Краем глаза Папа О заметил движение сбоку. Из норы высунулся нос с усиками, осторожно принюхался и тут же подал тревожный сигнал:

«Пик… пик… пик…»

Орёл отреагировал мгновенно. Папа О метнулся за мышью. Ему не хватило какой-то доли секунды, чтобы схватить добычу, но хватило, чтобы застрять в расщелине.

Вот в такие минуты и понимаешь цену секунды. Иногда одна секунда — это обед. А иногда — большая неприятность.

Для порядка Папа О всё же просунул коготь под валун, разрыл вход в нору пошире и даже заглянул внутрь. Пусто! Только запах мышиного помёта да следы поспешного бегства. А хозяин норы, наверное, уже мчался через плато, прижимая хвост и едва не теряя душу от страха.

И тут справа грохнуло так, будто рядом со скалой резко развернули тяжёлую машину.

Папа О вздрогнул и резко обернулся. Попытался взлететь, и почувствовал резкую, неприятную тяжесть в крыле — будто каменная пасть сомкнулась на перьях. Он дёрнулся раз, другой и понял: сбежать не получится.

Облако пыли поглотило его с головой. Он зажмурился, закашлялся, попробовал прочистить глаза, заморгав так быстро, будто хотел поскорее высмотреть сквозь бурю причину всех своих бед.

Постепенно пыль осела. И тогда Папа О увидел то, от чего даже приподнялся на лапах.

Карета?

Только очень странная: на металлических рессорах, с резной старинной отделкой, словно её делали для того, чтобы удивить публику, а не катать.

Экипаж замер прямо перед огромным камнем. Папа О в отчаянии рванулся всем телом, но левое крыло тут же обожгло острой болью. Бедный орёл едва не разрыдался: ну что за невезуха такая! Он чувствовал себя совершенно беспомощным.

В это время карета ходила ходуном. Рессоры жалобно поскрипывали, лошади испуганно перебирали копытами, а кучер изо всех сил пытался их успокоить. Из глубины экипажа доносились детский плач, тихое воркование и звуки какой-то непонятной суеты.

Вдруг дверца с грохотом распахнулась, едва не слетев с петель. Из темноты кареты робко выглянула дама. В одной руке она бережно сжимала мягкий свёрток, укутанный в тонкое кружевное одеяло, а другой подхватывала пышную юбку из нежного розового шёлка.

Папа О невольно засмотрелся: женщина была очень красивая. Белые локоны, стройная фигура, глаза цвета васильков, яркая помада. Даже в такой суматохе она выглядела так, словно только что не вышла из кареты, а сошла с обложки очень модного журнала.

Красавица соскочила с подножки прямо в пыль и посмотрела в сторону горизонта. Отсюда открывался вид на пустынное, выжженное плато: раскалённые камни, белёсый песок, плоские полупрозрачные кусты и редкие нитки выгоревшей травы. Смотреть, если честно, было почти не на что. Но красавицу интересовал не пейзаж.

Она пристально вглядывалась в тёмную точку вдали. Та быстро приближалась, тяжело рыча и таща за собой длинный пыльный хвост.

Папа О втянул шею, стараясь стать совсем крошечным и незаметным, будто хотел превратиться в обычный серый камень.

Шум нарастал, по земле шла глухая опасная дрожь. Лошади зафыркали, забили копытами, а кучер, не выпуская вожжей, сипло выкрикнул что-то сердитое и короткое.

Красавица повернулась к ним, потом снова взглянула на приближающуюся машину и вдруг заметила Папу О. От неожиданности она даже слегка отшатнулась, а на её лице промелькнули удивление и растерянность. Но сильнее всего её поразила царская корона на голове птицы. Два серебряных полушария, густо усыпанных сверкающими бриллиантами, переливались так ярко, будто в них и правда был спрятан крошечный уголёк, тихо тлеющий волшебным светом.

— Вы чего здесь? — спросила красавица.

Папа О только вздохнул.

Глава 4. Теплый сверток

Пыль оседала медленно и неохотно, словно и сама хотела досмотреть, чем всё закончится. Папа О чихнул, зажмурился, а потом вдруг вспомнил о свёртке, который всё ещё лежал у него в сложенных крыльях.

Сверток пискнул и зашевелился.

— О нет, — простонал орёл и, растерявшись, неловко опустил его на землю.

Сверток завозился и снова тонко заплакал.

— Только не это…

Папа О осторожно раздвинул край шёлкового одеяльца и увидел круглое, сморщенное, совсем крошечное личико. Оно было красным, серьёзным и, на взгляд Папы О, подозрительно человеческим.

Дочь красавицы, увидев орла, замолчала и сжала губки.

Папа О уставился на неё так, словно надеялся, что от одного только пристального взгляда она превратится во что-нибудь более удобное: например, в орех. Или в ящерицу. Или хотя бы в тихий, безобидный мешочек с песком.

Но малышка оставалось малышкой. И притом очень плаксивой и шумной.

— Послушай, дитя, я недоволен твоим вопиющим поведением, — прошептал он, тревожно озираясь по сторонам. — Должен заметить, что на подобные приключения я своего высочайшего согласия не давал. Ни в малейшей степени. И вообще я особа не праздная, а обременённая множеством важнейших обязанностей.

Младенец пошевелил носом и вдруг распахнул глаза шире.

Папа О отпрянул.

Глаза у девочки были огромные, тёмные и совершенно не испуганные. Она посмотрела на орла с таким вниманием, будто это не её только что спрятали от погони, а он сам нуждался в спасении.

— Не взирай на меня столь многозначительно, — пробормотал Папа О. — Я и без того вполне сознаю, что положение у нас прискорбнейшее.

Девочка молчала.

Потом нахмурила лобик.

Потом набрала воздуха.

— Нет, —