Рука на Стекле - Джон Гришэм

— Я не ставлю чайник. Сегодня не ставлю. Завтра не ставлю. Я больше не ставлю.

Он отошёл от плиты, сел. Просто сел. Руки на коленях, пустые.

Лес не шумел. Вода в ручье текла. Где-то капнуло. Три. Пауза. Две.

— Ты не умеешь ничего другого, — сказала Сандра, не подняв головы. Считала кружки. Пятнадцать.

— Я знаю, — сказал Мэтью.

— Ты не можешь сидеть и ничего не делать.

— Могу. Сто семнадцать дней я ставил чайник. Наливал. И ничего не менялось. Люди уходили. Люди исчезали. А я стоял с чайником.

Лиз подошла, встала рядом, смотрела сверху вниз.

— Ты не можешь просто сдаться.

— Я не сдаюсь. Я перестаю делать.

— Какая разница?

— Когда я делаю, я думаю, что могу что-то изменить. Когда перестаю — понимаю, что не могу.

— Честно? — Она рассмеялась, коротко, горько. Звук ушёл в стволы и не вернулся. — Честно — это сидеть и ждать, пока мы все умрём?

— Я ставил чайник много дней. Это была моя попытка.

Мэтью сидел на мху, смотрел на свои руки, на пустые ладони. Пальцы искали ручку чайника, не находили, сжимали воздух. Потом он встал, подошёл к плите, посмотрел на чайник. Холодный, пустой, ручка повёрнута влево. Он взял его, поставил на огонь, налил воды, бросил щепоть заварки на дно, чиркнул спичкой. Пламя лизнуло дно, металл загудел.

— Я не могу не ставить, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не знаю, как не ставить.

Анна подняла голову, посмотрела на его спину, на левое плечо, ниже правого, на пальцы, согнутые в пустоте.

— К просила сшить ей платье, — сказала она тихо, как будто говорила не с ними, а с иглой, с ниткой. — Я сказала «завтра». Она ушла. Я не сшила.

Мэтью не обернулся. Чайник нагревался, пар начал подниматься.

— Я сшила его через месяц, — сказала Анна. — Положила в её палатку, на спальник. Она не вернулась. Платье до сих пор там. Лежит. Ждёт.

Она вдела нитку в иглу. Один раз, не глядя.

— Ты не виновата, — сказал Мэтью.

— Я знаю. Но я не сшила. И теперь я шью всё время. Каждый день. Чтобы не забыть, что должна была.

Лиз смотрела на Анну, потом на Мэтью, потом на лес. Её пальцы впились в ладони до белого, до боли.

— А что ты предлагаешь? — спросила Сандра, не переставая считать. Пятнадцать. Пятнадцать.

— Уйти, — сказала Лиз.

— Куда?

— Не знаю. Но не стоять на месте.

— Мы не стоим на месте, — сказала Анна. — Мы ждём.

— Чего?

Анна посмотрела на иглу, на нитку, которая кончалась.

— Не знаю. Но если перестанем ждать, перестанем быть. Исчезнем. Как К.

Тишина. К. Никто не произносил вслух, но она была здесь. В каждой кружке, в каждом стежке, в каждом глотке воды.

Мэтью снял чайник, налил чай. В кружку Сандры, Лиз, Анны, Марты, свою. Поставил на мох.

— Пей, пока тёплый, — сказал он второй раз.

Никто не взял.

Сандра пересчитала кружки. Пятнадцать. Кивнула, посмотрела на мох, на кружки, на пар.

— Пятнадцать, — сказала она.

Марта открыла глаза, посмотрела на Сандру, на кружки, на пень.

— Я вижу шестнадцать.

Сандра замерла, посмотрела на кружки, пересчитала. Губы шевелились, пальцы сжимались.

— Пятнадцать.

— Шестнадцать, — повторила Марта.

Она подошла к пню, показала пальцем на край, на ту, что стояла отдельно. Белая, с зелёной полоской, с трещиной.

— Вон та. Её не было раньше. Я не видела её. А теперь она есть.

Сандра смотрела на кружку, на полоску, на трещину. Её пальцы замерли, перестали сжиматься.

— Её не было, — сказала Марта.

Сандра молчала.

— Я видела, как ты её достала. Вчера. Ночью. Ты думала, никто не смотрит. Я смотрела.

Капля упала с ветки. Одна. На плечо Мэтью. Он не стряхнул.

— Зачем ты её достала? — спросила Марта.

Сандра смотрела на кружку, на трещину, на зелёную полоску. Её губы двигались. Не считали. Говорили.

— Потому что я хотела, чтобы он её увидел.

— Кто?

— Ребёнок.

Тишина. Такая, что воздух между ними стал твёрдым.

— Когда он придёт, он увидит её. Поймёт, что она была не одна.

— Кто он? — спросила Марта.

Сандра не ответила. Смотрела на лес, на серую стену, на стволы, которые смыкались и не пускали.

— Я не знаю, — сказала она. — Но он придёт.

Марта смотрела на неё долго. Потом сделала глоток воды, поставила кружку.

— Я вижу шестнадцать кружек, — сказала она. — И я не знаю, чья она.

Она отошла, села у ручья, закрыла глаза.

Сандра осталась у пня. Смотрела на трещину, на полоску, на букву, которую не было видно, но которая была. Она знала, чья кружка. Знала, зачем достала.

— Он уже приходил, — сказала Сандра тихо, не глядя ни на кого. — Когда К ушла к ручью.

Мэтью замер. Кружка в руке. Чай остывал. Пар редел.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

Сандра не ответила. Взяла кружку, провела пальцем по трещине. Ноготь застрял в щербине. Она не отдёрнула.

— Сандра. Что ты имеешь в виду?

Она поставила кружку на пень, рядом с кружкой К. Две трещины. Две пустые.

И не объяснила.

Анна положила иглу на пень. Металл коснулся дерева. Короткий щелчок. И всё.

Чайник остывал. Металл щёлкал.

Никто не пил чай.

Никто не спрашивал, что Сандра имела в виду.

ГЛАВА 3. БОСЫЕ НОГИ

Марта сидела у ручья с жестяной кружкой, эмаль на ободке отбита до черноты, и каждый глоток отдавал железом. Она не замечала. Три глотка. Вода ледяная, прозрачная, стекала по горлу, и Марта считала: раз, два, три. Поставила кружку на камень, посмотрела, как течение обтекает гладкий окатыш, подняла снова. Ещё три.

Мэтью прошёл мимо — тень на периферии, запах дыма. Она не подняла головы.

— Три, — сказал он.

Марта поставила кружку. Вода качнулась.

— Ты всегда пьёшь по три глотка.

Она подняла голову и посмотрела не в глаза, а в точку между бровей, туда, где у людей залегает усталость. У Мэтью она залегла давно и глубоко. Навсегда.

— А ты всегда ставишь чайник, — сказала Марта. — Утром. В обед. Вечером. Хотя никто не просит.